DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 63

Поморщившись, Сава сказал:

— Дед, я тебя ёбну щас. Пей давай, блюй и спать. Еще слушать тебя.

* * *

Все эти тридцать часов Сава обдумывал слово «смерть».

Натаскал из сарая досок, старался гроб сколотить на совесть – не широкий, не шикарный, но ровненький. Потом поспал, ночью вставал присмотреть за дедом.

Достругивал края и глядел, как тянет рубанок очередную деревянную кудряшку. И звук – как помесь шороха со стрекотом. С-струш-шка. С-смер-рть.

Потом Сава поспал еще ночь, опять взялся за рубанок, хотя гроб уже был гладким и красивым. Но Саву не устраивало. Он думал про смерть. Думал про это сухое и стрекочущее запретное слово, несмело шептал его – и достругивал.

Ну и дед в доме тоже… достругивал.

Сава его только переворачивать ходил иногда.

* * *

Когда дед пришел в себя и пошел с уханьем и кряканьем окатываться водой из колодца, Сава сидел в погребе у тела Оли. Он слышал, как дед ходил наверху, попердывая, знал, что первым делом после пьянки тот пойдет до колодца освежиться. А сам Сава сидел под полом и смотрел на мертвую сестру. Огонек свечки рядом дергался и кривился, будто мысли о смерти мешали ему ровно гореть.

Вскоре скрипнула дверь погреба, дневной свет, как метлой, сгреб тени в углы. Сверху донеслось:

— Ох, время-времюшко, скрипочка-залупочка, не щадишь да не гладишь ты нас, годами твоими ушибленных… Топимся в безднах подвалов, взбираемся по бражной лесенке в гнилое небо…

Сава даже не дернулся. Дед опять запел свои, как он их называет, мантры. Это надолго, должно быть.

Но нет, дед переступил с ноги на ногу и кашлянул.

— Савк, ты чего там сидишь? Почему не в яме? Ты в яме был?!

Сава молчал.

— В яме сидел? А? Чё молчишь, малец, ты в яме был?! – хрипло надрывался дед, голос его треснул высокой нотой. – В яме сидел, сука? В яме, говорю, ты сиживал, ёбаный ты полудурок?!

— Нет, дед. В яме я не сидел.

— Так вот чего у нас трупами воняет. Ты что, сволочь, про смерть опять думал?! Ты тут сидишь, чтобы нас всех укокошить, падло ты припизднутое?!

— Иди сам сиди. Я с Олей побуду.

— А ты знаешь, где она сейчас?

Сава вздрогнул:

— Нигде?

Он думал, что нигде – то есть в пустоте. В той пустоте, которую дед мыслит. Через которую своими ритуалами достает знания. Выведывает, где запрятаны консервы у мертвых соседей, какими тропами ходят по мясным топям, как крепить латный доспех дяди Коли, как правильно готовить грибы-транзисторники, чтобы из них косточки сами вылезали. И слова всякие, которых в деревне никто больше не знает.

— Эманации ее души…

Вот это, например, слово.

— …сейчас не нигде, а там, куда нам ходу нет. И куда нам не нужно, а то скрутит, зажует, требуху из тебя выдавит, селезенку через жопу вытащит, а рот берцовой костью пробьет… И сделает из тебя там такое чучело, что пасть у тебя будет поперек пуза…

— Дед, можешь короче?

— …а ребра будут зубами – клац-клац, бляц! Понял?! Мы думали, что после смерти вечность, а вечность на самом деле до, а не после. А после – там зубы, и говно, и зубы, и гной, и вечная боль. Понял, выблядок ты дурканутый? Посмертие наше – зубастый ад из говна и мяса, а кроме боли там только тоска, затхлая, черная, неистовая, как чулан, как закопанный гроб, как банька с пауками, тесная и нетопленая, как горсть паутины с пылью вместо воды с похмелюги, как в жопе кочерга, как…