Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 64

— Поэтому её убили? — хрипло спросила она. — Потому что она знала слишком много?

Терняев молчал, обдумывая ответ. За окном уже совсем стемнело, и электрический свет казался неестественно ярким в сгустившейся темноте кабинета.

— Мы работаем над этим предположением, — наконец произнёс он.

Алина застыла, глядя в одну точку.

— Я танцевала для них, — прошептала она после долгого молчания. — А мама умерла из-за меня. Из-за того, что пыталась меня спасти.

— Не из-за вас, — твёрдо сказал Терняев. — Из-за тех, кто создал эту систему. Из-за тех, кто пользовался ею. И теперь, — он наклонился вперёд, заглядывая Алине в глаза, — вы можете помочь нам остановить их. Если готовы рассказать всё, что знаете. Все имена. Все детали. Всё, что может помочь разрушить эту сеть.

В глазах Алины мелькнуло что-то новое — не страх и не отчаяние, а решимость, острая и холодная, как стальное лезвие.

— Я расскажу вам всё, — произнесла она, выпрямляясь и на мгновение снова обретая балетную осанку. — Всё, что помню. Каждое имя. Каждую дату. Я хочу, чтобы они ответили за то, что сделали. За маму. За всех нас.

Она посмотрела на свои руки, всё ещё сжимающие носовой платок Терняева, и медленно разжала пальцы. Теперь они больше не дрожали и не выбивали нервный ритм. Они лежали спокойно, как у человека, принявшего решение, от которого уже не отступит.

Терняев молча кивнул, доставая из ящика стола чистые листы и ручку. Часы пробили шесть вечера, но ни Алина, ни следователь не заметили этого. Начался новый этап — долгий, мучительный, но необходимый.

— Вернёмся к оперативной стороне вопроса, — Терняев отложил ручку и сцепил пальцы в замок. — Как часто проводились эти литературные вечера?

Алина машинально выпрямила спину, тело само приняло первую позицию — пятки вместе, носки врозь. Даже в изнеможении балетные привычки не отпускали.

— Раз в две недели, иногда чаще, — ответила она, голос звучал сухо и безжизненно. — Перед праздниками обязательно. И когда приезжали важные гости из Москвы или других городов.

— Кто обычно присутствовал, кроме уже названных лиц? Был ли определённый круг постоянных участников?

Алина потёрла виски. В голове проплывали лица, имена, обрывки разговоров.

— Почти всегда Александров, Елдашкин, Матаков, — она перечисляла монотонно, словно читая список по памяти. — Иногда приходил человек из ЦК, Завьялов, кажется. Седой, с родинкой над бровью. Ещё был профессор из института кинематографии, не помню фамилию, но все называли его Борис Моисеевич. И генерал какой-то, высокий, с орденскими планками. Его всегда сажали на почётное место.

Терняев делал короткие пометки, не перебивая. Карандаш двигался тихо, почти беззвучно.

— На даче были установлены какие-нибудь технические средства? — вопрос прозвучал обыденно, словно речь шла о наличии радиоприёмника. — Записывающая аппаратура, фотооборудование?

Алина нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— В кабинете Кривошеина стоял магнитофон. Большой, импортный. Он иногда записывал на него стихи или речи гостей — так он говорил. Но магнитофон включался и когда никто не читал стихов. — Она помолчала. — И была комната на втором этаже, запертая. Я видела, как Попов, его помощник, выносил оттуда какие-то кассеты. А один раз, когда дверь была приоткрыта, заметила фотоувеличитель.