Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 65

Терняев поднял глаза от бумаги, в них мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Вас или других девушек когда-нибудь просили разговорить гостей? Задать определённые вопросы, выяснить какую-то информацию?

В этот момент что-то изменилось в лице Алины. Она прикусила губу, словно пытаясь удержать слова.

— Да, — наконец произнесла она. — Перед каждым вечером Кривошеин проводил с нами инструктаж. Говорил, кого из гостей с кем познакомить, о чём спрашивать. Нас учили, как вызвать человека на откровенную беседу. Он называл это «маленькими провокациями» и говорил, что это искусство общения.

— Что именно вас просили узнавать?

— Разное. Меня чаще отправляли к Александрову. Нужно было выяснить, кого из молодых режиссёров он поддерживает, какие постановки планируются в Большом. Потом Кривошеин использовал эту информацию — не знаю как. Милу Файман часто подсаживали к писателям, особенно к тем, кто только вернулся из-за границы. Она должна была расспрашивать о поездках, о встречах с иностранцами.

Она говорила всё быстрее, словно стремясь избавиться от груза этих воспоминаний:

— Ольга Литарина чаще работала с Елдашкиным. Ему нравилось рассуждать о театре, и она умела слушать. Через неё узнавали о том, что происходит в театральных кругах — кто с кем в конфликте, кто кому покровительствует.

— А результаты этих разговоров — вы должны были передавать их непосредственно Кривошеину?

— Обычно после вечера, когда гости разъезжались, он оставлял нас ещё на час или два. Каждая должна была рассказать, что узнала. Иногда он записывал, иногда просто слушал. А потом нас развозили по домам. Всегда поздно ночью, чтобы никто не видел.

Терняев сделал пометку. Лицо оставалось бесстрастным, но в уголках рта обозначилась жёсткая складка.

— Кривошеин когда-нибудь упоминал, для кого предназначена эта информация? Были ли люди, которым он регулярно отчитывался?

Алина на мгновение закрыла глаза, лицо сделалось совсем бледным. Когда она снова заговорила, голос звучал тише:

— Он упоминал какого-то «куратора». Никогда не называл имени, только говорил: «Это для куратора». Особенно когда речь шла о чём-то важном. И ещё был телефонный звонок, поздний, всегда в одно и то же время. В половине первого ночи, перед тем как гости начинали разъезжаться. Кривошеин уходил в кабинет, а когда возвращался, был, — она поискала слово, — удовлетворённым. Как будто сдал экзамен.

Терняев слегка приподнял бровь. Он посмотрел на Алину с новым интересом — не как на свидетеля, а как на человека с неожиданной проницательностью.

— Фотографировали ли вас и других девушек во время этих вечеров? — его тон стал ещё более официальным, словно защита от неприятного вопроса.

Алина кивнула, машинально обхватив себя руками.

— Постоянно. Сначала открыто — для «творческого архива», как говорил Кривошеин. Групповые снимки, якобы для истории. А потом были и другие фотографии, — она сглотнула. — Их делали тайно. В спальнях были специальные отверстия в стенах. Мы знали об этом, но делали вид, что не замечаем. Потому что…

Голос сорвался. Она не закончила фразу, но Терняев понял и без слов. В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов.

Алина выглядела измученной. Несколько часов допроса, травматичные воспоминания, новость о смерти матери — всё это легло на её плечи неподъёмным грузом. Она сидела сгорбившись — совсем не так, как сидят балерины, — и часто моргала, борясь с подступающей дурнотой. Пальцы, которые раньше отбивали ритм на колене, теперь безжизненно лежали на коленях. Даже в тусклом свете кабинета было заметно, как побледнели губы.