Не проси - К. Блэквуд Страница 69

Она машинально ускорила шаг, хотя прекрасно понимала, что мёртвым до неё нет дела.

В сумке брякнула связка ключей от дома, ещё горячий термос с зелёным чаем внутри, контейнер с гречкой, пачка влажных салфеток и потёртая книжка в мягкой обложке, которую Лиза таскала с собой уже месяц и никак не находила времени дочитать. Книжка была про людей, запертых на полярной станции во время снежной бури. В последнее время Лиза читала её с мрачным удовольствием: когда собственное отделение под утра начинало напоминать ту самую полярную станцию, приятно было знать, что кому-то в выдуманной жизни ещё хуже.

У служебного входа курили двое санитаров. Один, толстый, в расстёгнутой куртке поверх зелёного костюма, кивнул ей.

— Ларина, привет, на ночь?

— Ага.

— Сочувствую.

— Спасибо за поддержку.

— Да я от души.

Он хотел сказать ещё что-то, но передумал. Второй санитар, худой и молодой, смотрел не на Лизу, а куда-то за её плечо — на тёмные окна терапевтического корпуса.

— Чего уставился? — спросила Лиза.

Молодой дёрнулся.

— Да так. Показалось.

— Что?

Он сглотнул и отвёл глаза.

— Будто на втором кто-то стоял у окна. В белом. А потом отошёл.

Толстый санитар бросил окурок в снег и наступил на него ботинком.

— Ему тут много чего кажется. Первый месяц работает.

— А тебе не кажется? — спросил молодой.

Толстый посмотрел на него тяжело, почти агрессивно.

— Не в окна смотри, а лучше под ноги. Целее будешь.

— А если там правда

— Мне за «правда» не платят. И тебе не платят. Пошли.

Они ушли через боковую дверь, оставив за собой шлейф из сигаретного дыма и едкого одеколона. Лиза проводила их взглядом, но спрашивать ничего не стала. В больницах вообще лучше не спрашивать лишнего — особенно у тех, кто уже научился не отвечать. Чем дольше работаешь, тем яснее понимаешь: каждая дверь, каждая смена, каждая старшая медсестра хранит маленький личный ад, и открыть его можно одним неосторожным вопросом.

Она провела пропуском по считывателю. Замок неохотно щёлкнул и дверь отворилась. Внутри было тепло, но неуютно.

В раздевалке пахло стиральным порошком, влажными халатами и женскими духами, давно впитавшимися в шкафчики. Лиза переоделась, собрала волосы в тугой хвост, перевязала зелёной резинкой и посмотрела на себя в маленькое мутное зеркальце над раковиной.

Лицо было такое, будто смена уже закончилась, хотя она ещё даже не началась. До тридцати оставалось два месяца, а под глазами уже лежали тени — не глубокие, не красивые, а рабочие: от недосыпа, кофе и чужих ночных жалоб, будто она не медсестрой работала, а каждую ночь вручную передвигала больничные стены.

Она провела пальцами под глазами, размазывая невидимую усталость.

— Нормально, — сказала она отражению. — Ночь как ночь.

Отражение в мутном зеркале промолчало — и хорошо. Иногда молчание было лучшим, что могла дать эта больница.

На втором этаже терапевтического корпуса дежурила Римма Петровна. Лиза работала в больнице 43 не первый год, но на этаже терапии ночью ещё не оставалась ни разу. Днём она пару раз заходила сюда с анализами и назначениями. Ночью этот корпус всегда казался чужой территорией.

Поэтому Римму Петровну Лиза знала только понаслышке: старшая смены, сорок лет стажа, голос прокуренный, характер железобетонный, жалости ноль, но уколы ставит так, что даже самые капризные старики благодарят и плачут. Про Римму говорили, что она пережила четырёх главврачей, два ремонта, один пожар в архиве, три проверки прокуратуры и собственную клиническую смерть, после которой вернулась на работу через неделю, потому что «без меня тут всех угробят, бездари».