DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 72

Дед указал на кочку. Сава примерился, рубанул – чавкнуло глухо, что-то упругое вздрогнуло под топором. Обрубив квадратиком дерн, Сава обнажил пульсирующее под ним мясо. Кивнул деду:

— Оно.

Савка видел раньше, как добывают мясо мужики, хотя сам близко не совался – боялся покойников и воющих ям. Прежде чем начать рубить кочку на куски, прислушался, коснулся земли: главное, чтобы не дрожала. Если в пальцах жужжит, значит, воющая яма близко. Тут жужжало, но не сильно – кажись, далеко.

Пока дед бил земле поклоны и бубнил свои мантры, Сава вырубал шматки сырой землятины и бросал их в ведро. С одной кочки как раз полное и набралось; а вторую Сава приметил в десяти шагах. Не окликая деда, решил управиться быстро – взял пустое ведро и двинулся к торчащему холмику.

Уже подойдя и замахнувшись, он почувствовал, что топь заходила ходуном, и хотел отпрыгнуть, но стало поздно – земля провалилась, нога съехала, и в земле раскрылась яма, как пасть огромного червя.

Раздался вой – пронизывающий, утробный.

— Дед! – вскрикнул Сава, выронив топор и ухватившись обеими руками за кочку.

Яма пульсировала, как кишка только что зарезанной матки. Розово-желтое жерло внизу воронки жевало осыпающуюся землю, дерн и траву. А потом натужилось и отрыгнуло – стряхивая с себя слизь, кровь и тину, из глотки ямы стала выбираться бабка Евдокия, сгинувшая на позапрошлой неделе.

Сава попытался подтянуться, но Евдокия ухватила его за ногу и потащила вниз. Пальцы слабели, дыхание срывалось – не было сил окликнуть деда еще раз, а Сава и не был уверен, что дед его услышал…

Но он должен услышать вой!

Яма дрожала и верещала – а может, это верещала старуха, карабкаясь по Саве наружу. Она подтянулась, ухватившись за его плечи, он чувствовал, как она дышит трупно-гнильной вонью ему в шею, и зажмурился.

Послышался странный звук – нечто среднее между хрустом и чавком. Хватка Евдокии ослабла, старуха обмякла и сползла. В следующий миг дед ухватил Саву за изрезанное запястье и вырвал наружу.

Когда Сава закончил орать от боли, он обернулся. Яма продолжала выть, но теперь выпустила зубы в горловине и пережевывала ноги бабки; зубастая земля с красными прожилками вгрызалась старухе в щиколотки, в колени, в бедра. Евдокия вскинула руки к небу, сквозь лохмотья одежды Сава увидел, как порвалась ее грудь – лопнул, брызжа гноем, бурый сосок.

«Интересно, на вкус как молоко маток? – всплыла пузырем в голове Савы нелепая мысль. – По цвету похоже. По запаху – тоже немножко смахивает, хотя это не гноем пахнет, а всей старухой, она наполовину сгнила уже».

— Идем, опездол. Ведро похерил, топор похерил, никаких мозгов в тебе не наблюдаю… – скрипнул дед и поплелся обратно к дому. – Раньше хуже было. Помер человек в мясных топях, а никто и не знал. Его яма пожевала да выплюнула – он и приходит, не погнивший еще, заходит в дом, там семья за столом сидит. Человек всех зарезал и сидит жрет сырыми. Верка так пришла домой к дяде Толе, так, пока он руки мыл, она дитенку младшему горло вспорола, семилетке, а старшому, лет двенадцати, глаза выдавила и выскребла. Дядя Толя заходит, а она с пальцев, значит, глазья дитячьи слизывает и смеется, сука полумертвая. Дядя Толя хорошо в латах был – она его не загрызла, снес ей все-таки башку топориком. Оно вишь как: вроде твоя же жинка, а вроде и не она больше. И тебе смириться надо, осознать, настроиться. Он потом у меня за брагой говорил, что думал ее в подвал посадить, легче было бы. Попрощался б, жахнул чарочку, и топором тюк… А тут она к нему бежит, зубья растопырила. Решать быстро надо: ты либо жив, либо мертв.