Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 75

— Константин Кириллович, — Ольга попыталась встать, но связанные руки и его хватка не позволили, — я думаю, нам стоит остановиться. Это уже…

— Вы выходите из роли, — перебил он, не отпуская волосы. — Настоящая актриса никогда не выходит из роли, что бы ни происходило. Вы хотите быть настоящей актрисой или нет?

В глазах горел странный огонь — не игровой азарт, а что-то гораздо более тёмное, болезненное.

— Да, но…

— Никаких «но»! — он наконец отпустил волосы и отступил на шаг. — Я разочарован, Ольга Михайловна. Я думал, у вас есть настоящий талант, а вы не можете выдержать даже простой этюд.

Он отвернулся, словно действительно расстроенный, и Ольга почувствовала укол стыда. Может быть, она слишком остро реагирует? В конце концов, в театральных училищах практиковались и более откровенные сцены. Это всего лишь упражнение, проверка профессионализма.

— Простите, — сказала она тихо. — Я всего лишь… не была готова.

Кривошеин обернулся, и лицо озарилось улыбкой — тёплой, почти отеческой.

— Ничего, — сказал он снисходительно. — Первый блин всегда комом. Давайте сделаем перерыв.

Он подошёл и начал развязывать путы на запястьях.

— Вы, наверное, устали, — продолжил он извиняющимся тоном. — И я слишком увлёкся. Профессиональная деформация — когда видишь настоящий талант, хочется раскрыть его полностью, здесь и сейчас.

Освободив руки, он помог ей встать.

— Давайте выпьем, — предложил он. — Только не коньяк. Для этого случая у меня есть кое-что особенное.

Кривошеин направился к серванту и достал бутылку шампанского, уже охлаждённую. Ловкими движениями открыл её, звук пробки эхом разнёсся по комнате. Наполнив два бокала, протянул один Ольге.

— За взаимопонимание, — сказал он с улыбкой. — И за ваш талант, который я обязательно помогу раскрыть. У вас огромное будущее, Ольга Михайловна.

Гостья взяла бокал и отпила глоток. Шампанское имело странный привкус — чуть горьковатый, но не неприятный. Она сделала ещё глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут горло.

— А теперь, — Кривошеин поставил свой бокал, почти не тронув напиток, — давайте вернёмся к нашему этюду. Только на этот раз другая сцена. Допрос окончен, заключённая без сознания после пыток. Белогвардеец осматривает её, решая, что делать дальше.

Он взял Ольгу за плечи и мягко подтолкнул к дивану.

— Ложитесь, — сказал он. — Вы должны выглядеть безжизненной, обессиленной. Глаза закрыты, дыхание едва заметное.

Ольга послушно легла, чувствуя, как по телу разливается странная тяжесть. Шампанское, выпитое на голодный желудок, оказывало неожиданно сильное действие — голова кружилась, было трудно сфокусировать взгляд.

— Руки вдоль тела, — Кривошеин поправил её позу. — Голова немного запрокинута. Вот так, прекрасно.

Ольга почувствовала, что он садится на край дивана, рука скользит по шее, касается разорванной блузки. Она хотела возразить, остановить его, но язык не слушался, а тело стало непослушным, тяжёлым, будто налитым свинцом.

— Расслабьтесь, — голос Кривошеина доносился словно сквозь вату. — Просто играйте роль. Настоящая актриса всегда играет до конца.

Последнее, что увидела Ольга перед тем, как веки стали слишком тяжёлыми, было лицо Кривошеина — уже не играющего роль, не притворяющегося, а смотрящего на неё с той холодной, расчётливой жадностью, которую она позже увидит в глазах профессора Елдашкина и других мужчин, приходивших на «литературные вечера» в Валентиновке.