Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов Страница 74

Они вернулись в гостиную, которая теперь, при вечернем освещении, казалась другой — более тёмной, с глубокими тенями по углам. Кривошеин указал на стул посреди комнаты:

— Садитесь. Это будет ваше место для допроса.

Ольга села, чувствуя, как неприятно колет кожу грубая ткань блузки. Кривошеин отошёл к серванту, налил себе ещё коньяка и выпил одним глотком. Затем повернулся к ней, и лицо его неуловимо изменилось — черты заострились, глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Он полностью вошёл в роль.

— Итак, гражданка Сорокина, — начал он совсем другим тоном — жёстким, холодным, с лёгким южным акцентом, — вы всё ещё отказываетесь назвать имена членов подпольного комитета?

Ольга тоже вошла в роль. Она выпрямила спину, насколько позволяли связанные руки, и посмотрела на него с вызовом:

— Мне нечего вам сказать, — ответила она тихо, но твёрдо.

— Неправильный ответ, — Кривошеин взмахнул стеком, не касаясь её, но проводя линию в воздухе рядом с лицом. — У вас было достаточно времени подумать. Красная сволочь уже почти у Перекопа, и у меня нет ни времени, ни терпения на ваше упрямство.

Он начал ходить вокруг стула, описывая круг, как хищник, выслеживающий добычу.

— Вы ведь знаете, что будет, если не заговорите? — голос упал до шёпота. — Я отдам вас своим людям. Они не так… деликатны, как я.

Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала запах коньяка и табака.

— Красивая девушка в руках контрразведки — это множество возможностей, — сказал он с неприятной улыбкой. — Некоторые мои офицеры давно не видели своих жён.

Ольга вздрогнула — эта реплика не вписывалась в обычный сценарий советской пьесы о гражданской войне. Там белогвардейцы были жестокими, но в определённых рамках. Намёк на насилие другого рода был неожиданным и неприятным.

— Я готова умереть за революцию, — сказала она, стараясь вернуть этюд в привычное русло.

— Умереть? — Кривошеин рассмеялся, и в его смехе было что-то пугающее. — О нет, смерть — это слишком просто, слишком… милосердно.

Он снова обошёл вокруг неё и остановился позади, положив руки на плечи. Пальцы сжались, причиняя боль.

— Есть много способов заставить человека говорить, — продолжил он, наклонившись к самому уху. — И не все они оставляют видимые следы.

Одна рука соскользнула с плеча и легла на горло Ольги, слегка сжав его. Другой он резко дёрнул за ворот блузки, и ветхая ткань поддалась, обнажив плечо и часть спины.

— Что вы делаете? — Ольга дёрнулась, пытаясь встать, но Кривошеин удержал её, нажав на плечи.

— Не выходите из роли, Ольга Михайловна, — сказал он своим обычным голосом, но с новыми интонациями. — Это всего лишь этюд. Актриса должна быть готова ко всему.

Он отпустил её и снова встал перед ней, вернувшись к образу белогвардейского офицера.

— Последний шанс, — произнёс он уже не своим голосом. — Имена. Явки. Пароли.

— Я ничего не скажу, — ответила Ольга, чувствуя, как сердце колотится в груди. Ей вдруг показалось, что они зашли слишком далеко, что граница между игрой и реальностью становится опасно размытой.

Кривошеин ударил стеком по спинке стула, заставив её вздрогнуть.

— Мы даже не начали, — сказал он, и в голосе было такое убедительное бешенство, что Ольга почувствовала настоящий страх.

Он схватил её за волосы, запрокинув голову назад, и занёс стек, словно собираясь ударить по лицу. Девушка инстинктивно зажмурилась, но удара не последовало. Вместо этого Кривошеин швырнул стек в сторону и рванул блузку ещё сильнее, так что она разошлась до пояса, обнажив бельё.