DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 76

— Дед не врал? – спросил он вместо ответа. – Такая она – смерть?

— Да, – улыбнулась Оля, глядя сквозь него. – Он не врал и о том, что жизнь – это вовсе не отсутствие смерти.

— Как же это? Все, что не жизнь, то смерть.

— Нет. Смерть – это итог. Смысл. Чтобы такой ад возник, все это, – Оля царственно обвела рукой омерзительный пейзаж, – должно было умереть. Вот и выходит, что смерть можно познать лишь в сравнении с жизнью. Поэтому мы все мучаемся. Мы хотим вечности. А не ада из говна и мяса. А вечность – она холодная. Она пустая. Вот космос. Ты знаешь про космос?

— Ну, дед что-то рассказывал… Мол, звезды там, планеты… Но там жизни нет.

— И смерти тоже! – захохотала Оля. – Созвездия, кометы, туманности – красота неописуемая. Вот эта бы красота вечно существовала. В ней бы время не кончалось. А что жизни в ней нет – так это не смерть. Чтобы сказать, что планеты безжизненны, нужно знать, что такое жизнь. Есть такая птичка – малиновка. У нее в мозгу есть магнитный компас. Знаешь, что это?

— Ну, он на север указывал раньше. Когда, видимо, время еще шло.

— Да-да. И эта птичка всегда знала, где север. У нее чуйка. У тебя такой чуйки нет – ну, так ты же не страдаешь от этого. Так и с жизнью. Где ее не было никогда, там о ней и скорбеть некому. А где жизнь зародилась, там рано или поздно и шкафчик рухнет.

— Оля, я умер? – робко спросил Сава.

— Ты? Не думаю. Но главное – ты убил деда. Мы до него добраться не могли.

— Вы? Кто?

— Мертвые! – рявкнула Оля. – Мы, мертвые, помним о вас! Вы о нас забываете, а мы – нет! Все это время! Нас стало так много, что мы сломали время, дед тебе объяснял! Не осталось ничего, даже пирамиды рассыпались. И все когда-то жившие скопились здесь и помнят! В этом аду мы можем только вспоминать. Вот и я вспоминаю. Паучков этих на печке, луковую шелуху. Тебя.

Сава почувствовал, как вязнут ноги в зыбучей массе мух, как подступает к ноздрям запах гнили и почему-то застарелого пота. Мертвецы под Олей зашевелились. Сава пробормотал:

— Но мы тоже вас помним.

— Да. Какое-то время. У тех, кто ушел, остается одна надежда – что кому-то в том мире сердце согрели. А кому нечего вспоминать, тем и больнее. Намного. – Оля прикрыла глаза, свет стал тише. – Только в конце все равно пустота и мрак. Дети вспомнят. Внуки могилку приберут. А потом – чернота и гнильный ад. Никого не будет. И ничего.

Сава тряхнул ступнями, попытался вылезти, но увяз только сильнее – ворох мух затянул его по колено. В голове вспыхнуло запоздалое понимание:

— Дед мог тебя воскресить?

— Мог. Почти смог, как видишь.

— Но почему… Почему ты не хочешь…

— Потому что я мертвая! Мертвая! – кричала Оля, и глаза ее сверкали сухой зарницей. – Пожить еще, чтобы все равно умереть?! Чтобы увидеть, как скальпель Бога отсечет гангрену? Нет, не хочу. Поэтому я навернулась с печки. Как только поняла, что дед заставит нас женоваться и плодиться, чтобы продлить агонию мира…

— Так это… не дед тебя убил?! – ошарашенно выдохнул Сава, разгребая наползающую лавину птичьих трупиков, склизких и мягких.

Мертвые мухи засосали его по пояс, потек липкий ручеек жидкой гнили за шиворот.

— Дед меня нашел! – хихикнула Оля, мигнув глазами со змеиными щелями зрачков. – Он провалился в воющую яму, но она его выплюнула! Он слишком много мыслил пустоту – смерть не брала его! И в мясе выживающей земли зарождалась жизнь, пусть и повязанная на аде через свищ в реальности. Дед один знал, что в пастях ям зреют младенцы. Но больше не рисковал – забрал только меня. Правда, не думал, что я порождение двух миров: мертвых и живых. И я столько раз пыталась его убить, но мертвые над ним не властны. Я бы не пробила ему горло ножницами, он бы даже не проснулся. Я пыталась…