DARKER. Твари и хвори - Майк Гелприн,Михаил Парфенов,Александр Матюхин,Максим Кабир,Дмитрий Костюкевич,Александр Сордо,Дмитрий Лопухов,Алексей Гибер,Мирон Высота,Герман Шендеров,Алексей Искров,Олег Савощик,Оскар Мацерат,Олег Ушаков,Борис Крамар,Марк Антон Страница 77

— Зачем?!

— Дед пустотой стирал реальность, набитую трупами. Он делал то же, что и небесный хирург, но не знал, что сам внутри носит свою смерть и что от нее невозможно сбежать. Она его все же догнала.

— Думаешь, он не знал?

— Вместо этого знания в его голове была пустота, – усмехнулась Оля. – Он же говорил, что сразу дедом родился?

— Да, но я подумал, он просто двинулся…

— Нет, Сав. Это как в легендах о том, что к матерям пророков приходят ангелы и вестники. Белые слоны с десятью бивнями и всякие другие… На деле-то это ретроспективная святость! Человек, мыслящий пустоту, может тоже смешать время в кашу и причину со следствием поменять местами. Сначала был человек обычный, а потом стал святым, и прошлое за ним перестроилось, словно все было предопределено. Вот и дед так – столько времени просидел в яме, что даже родился старым.

— И что вам дала его смерть?

— Покой. Теперь никто не сдерживает умирание. Все будет умирать быстрее, время сожмется еще больше, смерть сольется с жизнью и породит вечность. Ту самую пустоту. Настоящую. И нас не будет. Будет покой.

— То есть бесконечный ад из…

— Нет, дурачок мой славный. – Оля приблизилась, поцеловала Саву в губы, судорожно распахнутые в попытке вдохнуть поглубже – натекшая гниль сдавливала ему грудь. – Бесконечность – это когда нет конца. Вечность – когда нет и начала. То, что было до мира. Что будет после. Что есть всегда. Понимаешь? В древности, ах, если уместно так сказать в мире, где кончилось время, так вот, в древности люди думали, что небо – это купол. Они не представляли пространство без потолка. Потом открыли космос и бесконечность за его пределами. А пространство без пола придумать еще сложнее. Без точки отсчета, без центра Вселенной, без нулевых координат. Без времени. Совсем. Ты не сможешь это осознать. У тебя нет такого чувства. Его даже у птички малиновки нет.

— А как же мы? Мы с тобой?

— Нас не будет. Там я как жизнь – не будет меня и никогда не было, мы не лишимся друг друга; не будет потерь, как не будет и смерти.

— Оля… – прохрипел Сава, поднимая руки. Грязь и плесень сдавили шею, из горла вырывалось судорожное кваканье. – Послушай…

Он еще открывал рот, но не мог ничего сказать. Сухие трупики мушек налипли на губах, попали крошками в горло, но кашлять не удавалось – мешала давящая на кадык зловонная масса. Над ухом щелкали чьи-то зубы. На глазах Савы выступили слезы.

— Что?

Оля захлопала ресницами, точно солнце сверкнуло в перистых облачках. Сквозь смрад гниения и тлена пробились запахи луковой шелухи и сметаны. Жижа, сдавившая Савино горло, слегка схлынула. Он прокашлялся и просипел:

— Я знаю, как быстрее. Чтобы не больно. Чтобы покой. Прямо сейчас.

— И что же?

Сава криво улыбнулся. Слюна, пузырясь, стекла с уголка его губы. Он протянул руку, погладил Олю по щеке и забормотал:

— Пролететь в беспрестанном говне одиночества, застирать озорные простынки девичества, изойти белой кровью в угоду чудачеству, прикупить одеял у святого купечества, остыть грачом на прогалинке бежевой, стать врачом для усталых вредителей…

— Ты мой хороший! – улыбнулась Оля. – Дед же канал открыл… А ты изнутри нас решил выдавить?

Сава протянул руку и ухватился за возникшую из пустоты стену. И подтянулся, ныряя в жар и бормоча: