Шепот в тишине. Мистические истории - Ирина Родионова,Дарья Бобылева,Татьяна Мастрюкова,Саша Степанова,Марика Макей,Надя Сова Страница 80

Поезд был ночной, плацкартный. Пах мягким выстиранным бельем, влажными чайными пакетиками, дышал храпом. Настя, не раздеваясь, влезла на верхнюю боковушку и только тогда выдохнула, натянула простыню на подбородок. Куда она едет? Будет ходить по Питеру от улицы к улице, искать четырехэтажный оранжевый дом? Гиблое дело. Дед мог неправильно запомнить (это же так по-детски, дом-мандарин), здание могли перекрасить, снести, достроить или… Парк? Так сколько их, похожих и мелких, в Питере? Искать через гугл-карты однорукого медведя?

Зачем ей эта поездка?..

Поезд, тяжело лязгая колесами, набирал ход. В спокойной его качке, в полумраке и тесноте боковой полки, Настя задремала. Без сновидений и ужасов, без липковатого страха, от которого немели руки. Счастье было недолгим: по ощущениям, она проспала минут двадцать, не больше.

Поезд забытым стоял где-то в лесу. Ни огонька, ни звука. Вагон молчал, не скрипел, не храпел. Настя прислушалась: так странно, но тишина была плотная, хоть ножом ее режь. Судорожная.

Мертвая.

Над верхней полкой в мутном полумраке тускло светились две красные точки. Не шевелились, не моргали. Просто тлеющие глазки перед лицом, красные провалы. Настя смотрела на них исподлобья.

Снова. Они догнали ее и в поезде.

Простыня над ней зашевелилась первой – справа и слева влажные тугие тела, гибкие, холодные. Закричать бы, отшвырнуть простыню, но Настя лежала и чувствовала, как кожи касаются то ли хвосты, то ли бока, то ли… Змеи, пиявки? Ничего этого в поезде быть не могло. Медленно, боясь укуса, Настя вытащила правую руку из-под простыни – все спокойно. Отбросила ее край. Пусто.

Красные огоньки-глаза тоже исчезли.

Поезд тронулся. Настя снова провалилась в сон.

В следующий раз она проснулась оттого, что ее вжимало в матрас чье-то тело. Тяжесть, гнилостное дыхание с присвистом, онемевшие от холода щеки. Настя дернулась, пытаясь сбросить чужака, но собственное тело не слушалось ее. Она надеялась, что это сон или, как это называется, сонный паралич; что какой-нибудь тихий пьяница перепутал полку и залез на нее; что… Тело не трогало ее руками, не лезло под простыню, только давило. Хрипело, силилось сказать. Настя дергалась внутренне, приказывала рукам и ногам сделать хоть что-нибудь, пошевелиться, но…

Она не могла дышать, лицом утыкалась в матрас. Давление становилось нестерпимым, но страшнее было даже не оттого, что она задохнется, что это снова нечто иное, а от близости, безвольности, слабости. Этот кто-то может сделать все, что ему угодно, и никто не заметит даже, не услышит, потому что Насте ни крикнуть, ни шевельнуться.

Углекислым газом закололо в легких, грудь сдавило обручем. Настя раскрывала рот, шевелила губами, силилась выдавить хоть звук. Тело лежало на ней, мертвое, больное – только сейчас Настя почувствовала, что у него нет ног, тяжесть обрывалась на туловище, и…

— Брысь! – сказал кто-то чуть снизу, и тело исчезло.

Растворилось в рассветном красном воздухе.

За окнами стоял туман, смятая простыня лежала в проходе. Настя села, вдохнула и закашлялась. У нижней полки стоял Семен и улыбался знакомо, приторно.

— Не шуми, людей разбудишь, – сказал он.

— Что… что это?! – только и смогла, что прохрипеть Настя. Ей казалось, что давление никуда не ушло.