Вторичка - Эра Думер Страница 80

Молчал.

— Парадокс ведь, что родился в славе, а умер в безызвестности. Тебя, наверное, как и белых вейнитов, и вовсе не существовало.

Я увидела, что тела больше нет. На его месте прорастал шиповник с нежно-розовыми цветами и оранжевыми костянками, а среди стебельков, начиненных шипами, – светившийся белым цветок, напоминавший лилию, с золотыми кристаллами в лепестках. Он распустился и, свесив бутон, завял. Отпали лепестки шиповника, сгнили костянки, осыпались шипы. Кустарник иссох на моих глазах.

— Да, я колючка, – говорила я. – Я иголочка. Но вейнит не ранен, а защищен ее шипами. Почему же он завял? Почему и роза умерла вместе с ним?

В комнату зашли и сказали:

— Тебе надо поесть.

Я вырвалась из оков сна. В мелкие подвальные окошки проникало весеннее солнце. В волосах запуталась солома. В прострации разлепила сухой рот и набрякшие веки. Попросила воды. К губам поднесли кувшин. Я жадно пила, а потом и вовсе выхватила сосуд и прилипла к нему. Напившись, отставила и вытерла губы.

Моральный перекур закончился – память о кошмарной ночи обрушилась на меня обстрельным градом. Боль была настолько сильной, что перебивала дыхание – не в суставах, которые выворачивали служители лучницы, и не в затылке. Нутро растворялось на атомы.

«Я же не одна. Где я?»

— Где я? – в фокус зрения попала старушка в переднике и льняном чепце. – Кто ты?!

— В хлеву, сердечная, – кротко ответила женщина и протянула мне плошку с густой овсяной кашей. – Барыня меня Беатриче кличет, я не против, своего имени ужо не помню.

Я осмотрелась: солома кругом, телега, вилы, просветы меж бревенчатыми стенами. Бабка не соврала. Только скота не было – их отходами не воняло.

— Поешь, – беззубо улыбнулась Беатриче, согнувшись надо мной.

Я вспомнила ее передник, лоскутами свисавший с мутанта-макета: их было двое – тех, кто сопровождал рыжую тварь. Меня захлестнула ярость и, схватив женщину за запястье, я процедила ей в лицо:

— О чем ты мечтаешь, Беатриче?

Слуга похлопала глазами и снова протянула мне еду:

— Ты поешь маленько, а то истощала от горя, бедная…

Обескураженная живучестью куклы, приняла у слуги завтрак. Она была удовлетворена. Я размазывала кашу по стенкам, уставившись в одну точку. Или держали меня за дуру, или действительно чего-то не понимала.

— Отравлено? – спросила я охрипшим голосом.

Она вылупилась на меня впалыми глазками:

— Да как можно, сердечная!

Я отставила посуду в ворох соломы, не желая рисковать. Впрочем, была уверена: хотели бы отправить вслед за Яном – уже бы это сделали, а не с ложечки кормили.

Как по заказу, отворилась калитка сарая, и вошла лучница. Я поднялась на ноги, готовясь напасть. Дневной свет преобразил чудовище в обычную девчонку лет семнадцати: нос веснушчатый, волосы медные, длинные, густо накрашенные глаза и пухлые губы. Она нервно комкала ткань сарафана, расшитого под старину.

— Мы тут с бабулей о мечте говорили, – произнесла я и сложила на груди руки. – А ты о чем мечтаешь, гадина?

Она опустила черные ланьи глаза.

— Бесполезно. Беатриче, как и мы, остальные макеты, заколдована. Висим между жизнью и смертью, – пояснила она. – Я единственная, кто знает о конце света и о том, что я манекен.

От ее наглости скрипнули зубы. Мы миленько беседуем, пока мой напарник мерзнет на перепутье, покинутый всеми. Ему холодно, а я согрета и напоена. Он бледен, а я краснею от ярости.