Мертвое зерно - Игорь Томин Страница 37

— Фамилия, имя, отчество.

— Петрова Надежда Юрьевна.

— Год рождения.

— Тысяча девятьсот сорок шестой.

— Место работы.

— Библиотека. Сельская.

— Ладно, идём по делу. – Туманский перевернул страницу. – Надя, давай без кружев. Ты хотела убить Шурика?

— Хотела. И было сто причин, – сказала ровно. – Но не делала.

— Где ты была той ночью?

Молчание. На губы легла короткая усмешка – не дерзкая, усталая. Будто ей было чуть-чуть жаль следователя: старается, а у него ничего не выходит.

— Ты же знала, что он домой на ночь не придёт. Знала, что после сеанса поедет в соседнюю деревню, – мягко, почти буднично говорил Максим. – Можно было заранее выйти на дорогу. Остановить его. Поставить ультиматум: или возвращаешься в семью, или не возвращаешься никогда. В сердцах влепить пощёчину. Так ведь?

Надя смотрела прямо. Ни оправданий, ни возмущения, только едва заметное любопытство.

— А можно – чем-то потяжелее, – продолжил Максим. – Например, старинными весами для овечьей шерсти, да наотмашь. Со всей силы. Вложив в замах все обиды, слёзы, унижения. А потом – обыскать карманы. Забрать то, что он не принёс домой. Что собирался потратить на своих девок. Да, Надежда? Можно было так?

— Можно, – коротко. – Но это не про меня сейчас.

— Тогда давай я сейчас всю хронологию перечислю, а ты меня поправишь. – Он щёлкнул ручкой ещё раз. – Тёплая, звёздная, безветренная ночь. Луна как фонарь. Ты возвращаешься с пшеничного поля, сил нет. Ноги не идут. Чугунные весы оттягивают руку. В темноте нашарила бумажку, написала про жуков, прицепила записку на гвоздик – клей искать уже просто не в состоянии. Весы – в ведро с водой, чтоб отмокли. Сама – домой. Не раздеваясь – на кровать. И спать до обеда. Что бабы заметят отсутствие – наплевать. Придумаешь что-нибудь. Главное – дело сделано. Нет его больше. И не будет. А мир книг останется с тобой. Как?

— Красиво рассказываешь, – тихо сказала она. – Только опять не про меня.

— Где была ночью? – повторил он. – По-хорошему ведь спрашиваю. Не угрожаю. Не ругаюсь.

Она молчала. Легко, без напряжения, словно глухонемая – просто физически не может произносить слова, хоть режь её на кусочки.

— Ведро где стояло? – Максим ушёл в детали.

— Где всю жизнь стояло, в сенях.

— Весы откуда?

— Это моей бабушки весы. Я их с детства берегла.

— Сашка для тебя кем был?

— Человеком, которому верила, – усмехнулась Надя. – Долго. Потом стал человечком.

— В ту ночь на мотоцикле он ехал один?

— Не знаю.

— А куда он обычно ездит после сеансов?

— Куда приспичит.

— И всегда на мотоцикле? А пешком в другие деревни ходил?

— Никогда. Он любил эффект. Рёв мотора в лунной тишине – это его.

— А ты любишь тишину и свет солнца, – кивнул Максим. – Правильно Кирилловна сказала. В душе у тебя словно книга без обложки. Все странички целые. И никому не даёшь выдрать ни одной.

— Я люблю книжки. У каждой страницы свой ценник.

Он записал эту фразу. Поднял глаза:

— Надя, я вижу, ты хорошо держишься. Но это не игра. Сколько ни молчи, проверим всё. Поле. Дорогу. Записку на гвоздике. Людей. Поэтому – последний раз. Где ты была той ночью?

Она закрыла глаза на мгновение, открыла:

— Дома. И это всё, что я скажу тебе сейчас.

— Мало, – сказал он без злости и отложил ручку. – Фиксирую. На вопрос о месте пребывания в ночное время – отвечать отказывается. Идём дальше по процедуре.