Блюз серых лисиц - Елена Владимировна Добрынина Страница 2

— Грейстон, проходите! – с преувеличенной радостью начал профессор Стаут, едва я открыл рот, чтобы поздороваться. – Спешу поздравить вас с успешным окончанием университета!

И он протянул мне самый настоящий диплом, черт бы его пробрал.

— Но вы не можете! – решил я воззвать к его порядочности и разуму. – Мы же с вами договаривались, что вы позволите мне доучиться до конца года.

— Да, но это было до того, как в дело вмешался мистер Коннолли. Обстоятельства изменились. Не переживайте, Грейстон, те дисциплины, которые вы не сдали, проставлены вам автоматически по средним балам прошлых лет.

Мне оставалось стиснуть зубы покрепче: опекун признавал лишь один способ договориться – деньги.

Я же, благодаря ему, был не слишком договороспособен. Но если вы подумали, что он обчистил своего воспитанника как липку, вы сильно заблуждаетесь.

Про себя я всегда называл мистера Коннолли «дядюшкой», а чаще всего – «вредным старым хрычом». Слово же «опекун» использовал только для посторонних, чтобы избежать ненужных вопросов. А они возникали достаточно часто: «Где твои родители?», «Мы думали, ты сирота, разве нет?», «А это не твой дедушка?»... и прочая и прочая.

Оглядываясь назад, я понимаю, что те условия, в которых я рос, как минимум странны для нормальных людей. Я плохо помню своих родителей, мы расстались, когда мне было лет шесть. Пусть будет «расстались», хорошо? Я не люблю слово «бросили», тем более, что оно предполагает какие-то страдания с моей стороны, а их почти и не было. Скорее всего и до разлуки мы были не слишком близки. От отца мне запомнились только темные костюмы и запах табака, а от мамы – пестрый калейдоскоп нарядов, недовольное «Арчи, осторожно, не помни мое платье», а еще удивительные сказки, которые она рассказывала мне на ночь. Вот и все воспоминания.

Ну так вот, шестнадцать лет назад они уехали, оставив меня на попечение своего бывшего управляющего в Чикаго, того самого мистера Коннолли. В желчном старике не было ни грамма нежности, зато с избытком ответственности и порядочности. Могу побиться о любой заклад, что он не присвоил себе ни цента из тех денег, что родители оставили мне.

Он устроил меня в хорошую школу, разумеется, закрытую, чтобы я не докучал ему своим обществом, а во время каникул меня забирала к себе семья его племянницы. И меня, и мистера Конноли это устраивало. Чего не скажешь, о моем увлечении музыкой. Против классики он ничего не имел, кроме некоторого предубеждения, что это занятие больше подходит женщинам, а вот зажигательные ритмы джаза или бесконечные вызовы и ответы блюза вызывали у него стойкое негодование. Он называл их «происками дьявола» и резко осуждал мое желание посвятить им свою непутевую жизнь.

Музыка – единственное, из-за чего мы с ним ругались до хрипоты.

Переубедить меня ему не удалось – чем дальше, тем больше увлекали меня дерзость, непредсказуемость, глубина и настоящая «соль» черной музыки. И тогда дядюшка со свойственной ему прагматичностью и прямотой придумал поистине коварный план: едва я окончил школу, он продал дом, доставшийся мне от родителей, вместе с самым лучшим на свете фортепиано. И исхитрился оформить у нотариуса бумаги следующего содержания: он берет на себя обязательство оплачивать мое обучение в лучшем университете Чикаго и проживание там в течение всего периода моего обучения. Оставшиеся средства он грозился передать мне в случае моей женитьбы, но не ранее двадцати двух лет. Если же я не захочу продолжить обучение или изберу любое другое учебное заведение, то должен буду оплачивать учебу сам.