Клятва и клёкот - Диана Чайковская Страница 93

— Из Гданеца я, – он решил не хитрить, – ищу своего друга. Он проезжал тут седмицу назад.

— Был какой-то, – мужик махнул рукой и отвернулся. – Девки галдели чегой-то.

— И куда подевался? – Дербник едва не рыкнул, теряя терпение.

— Та вродь здесь, – хозяин харчевни пожал плечами. – Не съели ж!

— В Хортыни? – Дербник заволновался: вдруг повстречает Сытника посреди улицы?

— Ага, – отозвался мужик. – Но ты не спеши, лучше выпей квасу.

Медяков при себе не было, а разбрасываться серебром или каменьями Дербник не спешил. Не стоило оно того, разве что…

— Скажи-ка, – он наклонился к хозяину и перешел на полушепот, – а не пропадали ли у вас люди?

— Тебя будто вчера из бани старухи вынесли[42], – мужик уставился на Дербника как на умалишенного. – Знамо дело, кого зима губит, кого лес уводит.

Он ухватился за эту нить и принялся расспрашивать, но от него отмахнулись, мол, не хочешь брать квас – ступай своей дорогой. Может, в другую харчевню зайти? Или вернуться на постоялый двор и повертеться там? Дербник с него и начал, да только там все были приезжие, а хозяин отмалчивался.

Стоило выйти наружу, как гомон у крыльца стих. Мужики косились, мол, долго еще будешь бродить поблизости? Расспрашивать их бесполезно. Пришлось свернуть на третью улицу, грязную и совсем бедную. На главной-то хоть избы были украшены и тыны стояли крепкие, а тут – сплошь землянки и помои снаружи.

Чутье говорило Дербнику бежать подальше и не оглядываться. Не зря ведь сказывалось: чем беднее человек, тем больше в нем злобы и ненависти. Здесь его могли убить за одну чистую рубаху или башмаки. Но ведь на людской жадности тоже можно было сыграть, как на гуслях.

Он миновал половину улицы. Чумазые дети, что бегали у тынов, стихали и прижимались друг к другу. Словно Дербник хворь чужеземная, а не простой молодец! Не рады ему в Хортыни. Это чувствовалось в словах, взглядах, да даже в воздухе! Хоть к посаднику иди и с него спрашивай!

Смачно выругавшись, Дербник с облегчением покинул бедняцкую улицу и вернулся на постоялый двор, в корчму. Среди приезжих было легче: никакой злобы, сплошь любопытство да пустые сплетни, что тянулись ниткой из Гданеца. Марья слушала с любопытством, Зденка лишь усмехалась. Кажется, ее веселила наивность княжны.

— Может, поднимемся? – предложил Дербник. Ему не нравилась похабщина, которая долетала до их ушей.

— Выдохни, – ответила Зденка. – А то нависаешь Перуновой тучей.

Он зыркнул на нее и вкратце описал прогулку. Харчевня, грязь, злоба и молчание. Ничего хорошего.

Марья отхлебнула квасу и хотела что-то сказать, но не успела – в корчму зашел до боли знакомый человек. Все трое разом обомлели: седеющие пряди, хмурое лицо, шрам на щеке и меч, один из самых легких и острых в Гданеце.

— Сытник, – прошептала Зденка и опустила голову, как провинившиеся дитя.

Сытник смерил корчму взглядом и прошел к их столу. Дербник сжал руки так, что побелели костяшки. Будут крики с руганью, проклятья и чуть ли не драка. Сытник не терпел непослушания.

— Не сберег-таки, – он устало вздохнул и сел рядом со Зденкой. Та поежилась. – Ну что, кто из вас додумался привести ее сюда, а?

— Не ругайся, – подал голос Горыня, сидевший у соседнего стола. – Ты не выше Мокоши-матери.

— Это была мояволя, – подняла голову Марья.