Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин Страница 107

— Мелкая. Тише. Тише.Стоп.

Три коротких команды подряд. Тон уже не братский — командный.Антон не выбирал — голос выбрал сам.

Катя замолчала. Дыхание в трубке — неровное, мелкое, частое.Человек, который плакал утром и пытается дышать нормально, и не до конца получается, игорло ещё перехватывает на каждом третьем вдохе.

Антон хотел сказать: кто он, где он живёт, я приеду.Хотел сказать: мелкая, я разберусь, я тебя вытащу.Хотел сказать что-то братское, что-то сильное, что-то, от чего ей станет легче.Не успел.

Потому что Катя сказала первой.И сказала не то.

Не «помоги мне». Не «приезжай». Не «что мне делать».

— Я позвонила тёте Гале, — сказала Катя.Интонация ровнее. Другой регистр — не плачущий, деловой.— Она говорит — приезжай.Я завтра иду за билетом.Барнаул. Плацкарт.

Пауза. Короткая. Деловая.

— Я посчитала — у меня хватает.

Ещё пауза. И потом — тихо, ровно, без колебания:

— Ты мне не нужен для этого.Я этого звонка ждала. Сказать, что уезжаю.

Она говорила как человек, который уже всё решил.Позвонила тёте Гале. Завтра — за билетом. Барнаул. Плацкарт. Денег хватает.Антон слышал не просьбу о помощи, а план.

«Ты мне не нужен для этого».

Руки начали трястись.

Не от страха за Катю.От чего-то, для чего у Антона не было слова.Гордость и ужас и стыд и облегчение — всё сразу, в одном клубке, который тело не моглоразмотать.Дрожь пошла от кистей вверх, к локтям.Телефонная трубка дрожала.Антон прижал её к скуле сильнее — пластик впечатался, больно.Не помогло. Рука тряслась вместе с трубкой.Горло перехватило — не слёзы, что-то другое, что-то ниже слёз, ближе к рвоте, чем кплачу.

Он хотел сказать: я приеду, я заберу тебя, я всё решу.Слова стояли в голове, готовые, правильные, братские, — и не вышли.Потому что она уже решила.Без него. Потому что его не было.Потому что он эти дни жил как на кухонном полу — не мог сосчитать, и от этого не могвстать, и от этого не мог позвонить, и от этого не могспросить: кто такой Лёша и что он с тобой делает.А Катя — позвонила Гале.Посчитала на билет. До Барнаула.Посчитала. В шестнадцать лет.Ей хватало.

— Молодец.

Одно слово. Всё, что вышло.Горло отпустило на одну секунду, на один выдох, ровно на длину этого слова — и сжалосьобратно. Глаза жгло — не слёзы, что-то сухое и горячее, как когда смотришь на монитортридцать часов подряд и забыл моргать.

— Мелкая.

И ничего. Пятнадцать секунд тишины.Только шорох линии. Гул рынка, приглушённый трубкой.Таксофон ел молчание со скоростью один жетон за три минуты.Антон стоял, и пятнадцать секунд были длиннее, чем все эти дни после пола, потому чтотам время не шло, а здесь — шло, и каждая секунда чего-то стоила, и он молчал, и Катяждала, и он не мог.

— Ты чего? — Катя. Не испуганно — раздражённо.Она уже говорила деловито, будто всё самое трудное сказала раньше.— Ты там?

— Да. Я тут. Молодец, мелкая.Ты молодец.

Больше слов не нашлось.

В голове — параллельный процесс, за словами, которые не вышли наружу.Ей шестнадцать. Она позвонила Гале.Посчитала на билет. А он в двадцать четыре не может посчитать столы на рынке.Не может сосчитать трещины на кафельном полу.Не может сосчитать, сколько человек пострадали из-за его рук.А она — посчитала. На плацкарт.Кто из них двоих старше?Кто из них двоих взрослый?Антон чинит чужие компьютеры и не может набрать домашний номер.Катя звонит тёте Гале, считает деньги и решает.