Газолин - Виктория Голубева Страница 12

Нужно его поздравить. Я делаю шаг в его сторону, но меня опережают.

Дверь его комнаты отдыха распахивается, и оттуда выходит девушка.

Она проносится через весь коридор и виснет на шее Роберта. Что скажешь, вниманием женского пола пилоты «Формулы–1» не обделены.

— Скучала по запаху жженой резины, малышка? – голос у Роберта чуть сдавленный.

— Если только самую капельку! Поздравляю! – Девушка отпускает его и картинно отряхивает одежду. – Фу, да ты весь мокрый.

Роберт хохочет и пытается надеть на девушку свою кепку. Она вертит головой, не давая этого сделать, а потом резко отворачивается.

И тут я вижу ее лицо.

Сиена. Девушка из съемочной группы, которую я принял за принцессу автоспорта, Нину Монклер. Пять лет назад я поцеловал ее на награждении ФИА.

И запомнил. Было в ней что-то такое – ускользающее, но при этом притягивающее взгляд. Что-то, что не давало покоя восемнадцатилетнему мне.

Я встряхиваю головой, отгоняя нелепую мысль.

Ну и вкус у Роберта. Выбирать девушек, похожих на сестру, это как-то… слишком.

Тем временем он обнимает Сиену за плечи и увлекает за собой в комнату отдыха. У самой двери замечает меня. Я понимающе улыбаюсь и одобрительно киваю. Он отвечает тем же.

Дверь хлопает, и я остаюсь в коридоре один.

Без девушки. Без машины. И без победы.

Глава 4. Сиена

Судзука, Япония

Почему, ну почему гонщики не ездят в черных шлемах? Все было бы так просто: заказал пару-тройку одинаковых, и хватило бы на все съемки. Но нет! Гонщикам подавай все яркое. Как дети, честное слово.

Иногда для гонок делают специальные шлемы: в тон локации, событию или просто настроению трека. Этакий способ самовыражения с обязательным упоминанием спонсоров, конечно.

Для съемок мы заранее подготовили набор шлемов, соответствующих сценарию: пара основных – с девизом главного героя «Увидимся на подиуме», один «драматический» – для финальной гонки. И еще три проходных, но эффектных – для знаковых локаций: Монако, Судзуки и Сильверстоуна[4].

И вот мы в Японии. Режиссер уже битые десять минут трясет перед нами шлемом, украшенным изображением листьев японского красного клена, и не перестает ругаться.

— Это клен. Осенний клен! Почему на шлеме осенний клен? Сейчас март!

— Но это красный клен, Даррен, – спокойно отвечает мой босс, Энн, главный помощник режиссера. – Он круглый год красный, не только осенью.

Говорит она с той же интонацией, с какой обычно успокаивают маленьких детей. С Дарреном по-другому нельзя, иначе он может потерять сознание от переизбытка эмоций.

— Никто этого не заметит, среди зрителей не так много чертовых ботаников, – сквозь зубы говорит он. – Мы показываем город, везде цветы, весна, а у нас клен! Осень, пряный кофе и Хэллоуин. А сейчас март! Меняем шлем. Нужно легкое весеннее настроение: сакура, цветущие сливы, яблони. Да что угодно, только не клены!

Даррен заканчивает на высокой ноте, почти визжит и с брезгливым выражением бросает шлем на соседнее кресло. Тот, прокрутившись неполный круг, глухо падает на пол.

В переговорной все смотрят вниз, провожая шлем взглядом.

Почти спокойно Даррен добавляет:

— И принесите эскизы на согласование завтра к девяти. Готовый шлем нужен в одиннадцать.

Он разворачивается и выходит.

А шлем с тонким узором изломанных веток и изящных красных листьев остается лежать на полу.