Лотос и роза - Марья Зеленая Страница 130

Виктория встала рядом. Долго молчала.

— Сколько там людей? — спросила она наконец.

— С полмиллиона.

Она медленно выдохнула.

— И я буду там одна?

Лян взял ее за плечи, повернул к себе.

— Не одна, — сказал он.

Она прижалась к его груди. Лян обнял ее, и так стоял — глядя поверх ее головы на золото дворцовых крыш. И уже не знал, правильно ли поступил, что привел ее сюда.

Солнце закатилось за холмы. Стены потемнели, крыши перестали полыхать.

Лян и Виктория спускались по склону, рука в руке, стараясь не думать о том, что ждет их внизу.

* * *

Очередь у ворот растянулась шагов на сто — беженцы с узлами, крестьяне с повозками, солдаты после патруля.

Стражник в красной косынке, с рябым от оспы лицом, строго спросил:

— Кто такие? Откуда?

Лян достал из-за пазухи письмо. Стражник скользнул глазами по иероглифам — и вдруг поднял голову.

Посмотрел на Викторию. Потом на письмо. Потом опять на Викторию.

— Погоди-ка. Это она из Страны рыжих?

— Она, брат, — спокойно ответил Лян. — Перебежчица. Бежала от мужа-офицера, принесла сведения о войсках в Шанхае.

— Хм. — Стражник уставился на Викторию, как на диковинку с ярмарки. — Лицо покажи.

Лян наклонился к ней, тихо сказал по-английски:

— Подними голову. Посмотри на него.

Виктория подняла голову.

Стражник тихо присвистнул. Долго молчал, потом сложил письмо, вернул.

— С возвращением, брат Лян. Доложи начальнику гарнизона у Восточных ворот. Да хранит Небесный Отец.

— Да хранит Небесный Отец, брат.

Они прошли под аркой ворот в темноту переулков. Небесная столица встретила их непривычной тишиной.

Лян помнил этот город другим. Шесть лет назад улицы гудели, как растревоженный улей — солдаты маршировали, женщины пели гимны, дети носились под ногами взрослых. Энергия людей, строящих новый мир, — слепая, опасная, но живая.

Сейчас улицы были не пустыми — но странно тихими для города с сотнями тысяч жителей. Большинство лавок закрыты. Прохожие скользили как тени, опустив глаза.

И запахи совершенно другие.

Не рис, специи и нечистоты — как в Шанхае, где жизнь лезла из каждой щели. Здесь — сырость Янцзы, плесень старого дерева, горький дым, намертво въевшийся в стены. Что-то застойное, тяжелое, как воздух в комнате, где забыли открыть окно. Не город — военный лагерь. Осажденная крепость, живущая на последних запасах собственной веры.

Виктория украдкой оглядывалась по сторонам. Она молчала, но о чем она думает — Лян понимал без слов. Кэрроу держал ее взаперти в особняке. Он же привез ее в город, где весь уклад одна большая тюрьма. Разница есть — но достаточна ли она?

За поворотом открылись руины.

Буддийский храм — то, что от него осталось. Провалившаяся крыша, двор, заросший сорняком сквозь битый кирпич. Посреди двора лежала статуя Будды — в грязи, на боку. Голова отбита, один угол рта ушел в землю. И лицо. Спокойное, безмятежное, как будто весь этот мир с его войнами и разрухой не имеет значения.

Виктория замедлила шаг. Посмотрела на Ляна. Явно хотела задать вопрос, но проглотила.

Память сама подсунула ответ. Не этот храм — другой.Цзюцзянь, четыре года назад.

Другие стены, другая статуя, треск горящего дерева, тяжесть молота в руках. Он бил тогда вместе со всеми — уверенно, без колебаний, потому что так нужно, потому что идолы должны пасть.