Лотос и роза - Марья Зеленая Страница 201

— Готова? — спросил он.

Виктория посмотрела на спальню в последний раз.

Гребень на тумбочке. Ричард на кровати, в рубашке, мокрой от керосина. Туалетный столик с лампой.

Она кивнула.

— Готова.

Юньфэй чиркнул спичкой. Желтый огонек дернулся между его пальцами.

Бросил.

Керосин у кровати вспыхнул — резко, с глухим выдохом, будто комната втянула воздух. Пламя побежало по луже, охватило ковер, поползло к стене.

— Уходим!

Они вышли в коридор, прикрыли за собой дверь — неплотно, чтобы огню хватало тяги. По лестнице — вниз. За спиной, наверху, уже разгоралось: треск, сухой и частый, потом звон лопнувшего стекла. Дым тянулся следом — выползал из-под двери спальни, стелился по коридору вдогонку. От него щипало глаза.

Засов черного хода поддался не сразу — те несколько мгновений, что Виктория с ним провозилась, показались ей бесконечными.

Наконец дверь распахнулась. Свежий прохладный воздух ударил в лицо.

Они выбежали в сад, по тропинке, к задней калитке. Юньфэй толкнул ее, и они вынырнули в темный переулок за домом.

Остановились.

Обернулись.

Дом горел. Окна второго этажа светились изнутри желтым, дрожащим светом. Где-то внутри что-то хлопнуло — треснуло стекло.

Виктория стояла и смотрела.

Кабинет, где он торговал чужими жизнями. Столовая, где она сидела напротив него, не решаясь поднять глаза. Спальня, где считала трещины на потолке, пока он брал то, что считал своим по праву.

И посреди всего этого — на кровати, под балдахином — он сам.

Огонь добрался до окон спальни. Стекло лопнуло, посыпалось вниз. Пламя выглянуло наружу, лизнуло раму, поползло вверх по стене.

— Идем, — тихо сказал Юньфэй.

Он взял ее за руку, и они свернули в темный переулок. Пахло помоями, сыростью, под ногами хлюпала грязь.

Позади трещало и рушилось то, что три с половиной года было ее миром.

Виктория не оглянулась.

Эпилог. Облако и слива

Эпилог. Облако и слива

Макао, три годя спустя

Узкая улочка остывала после дневного зноя. Закатное солнце ложилось на беленые стены длинными медовыми полосами, золотило терракотовую черепицу крыш. Пахло морем и нагретым камнем, а из лавки на углу тянуло пряностями.

День в квартале подходил к концу. Торговец фруктами накрывал рогожей корзины, женщина снимала с веревки выгоревшее белье, где-то выше по улице со скрипом затворяли ставни. Никто не спешил. Тени удлинялись медленно, и эта неторопливость была частью вечера — такой же, как соль на губах и тепло, поднимающееся от мостовой.

Томас Чен шел домой. Плечи и поясница ныли тем глухим, тупым гулом, который остается после целого дня за столом — бумаги, оттиски печатей, столбики цифр. Пришла большая партия контрактов на чай, и они с сеньором Силвой работали без перерыва. Три года назад Томас нанялся к старому португальцу клерком, теперь же они держали бюро переводов на двоих.

Усталость не давила, она разливалась ровно, по всему телу, обещая скорый отдых в кругу семьи.

— Добрый вечер, сеньор Чен, — с порога лавки окликнул сапожник.

— Добрый вечер, — отозвался он и кивнул, не сбавляя шага.

Имя прозвучало привычно, как сидит на ноге разношенная обувь. За три года оно перестало казаться чужим.

Впереди улочка сворачивала, и за изгибом уже ждал дом. Когда-то его жизнь свернула так же — только поворот был куда более крутым.