Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин Страница 46

Пошёл пешком.

Не к метро — нет. Хватит подземки.Хватит поручней, толпы, диктора с его «осторожно, двери закрываются», хватитэскалаторов, по которым ноги считают ступеньки без разрешения.Пешком. Через всю Москву, от площади трёх вокзалов до Чертанова.Далеко — часа три, если идти ровно, без остановок.Может, три с половиной.Антон не думал о расстоянии. Ноги пошли, и он пошёл с ними.

Считал кварталы, чтобы не считать шаги. На перекрёстках стоял шесть-семь секунд, покасветофор переключался, смотрел на «Газели», «Волги», маршрутки, на банковскую рекламу,на выгоревший ещё с прошлых выборов плакат «Голосуй или проиграешь». Не думать — этотоже навык. Отперекрёстка до перекрёстка его хватало.

Москва шла рядом, безразличная: ларьки, выхлоп, провода, люди с ключами и мелочью вкарманах. Ноги сами вынесли его через Таганку, Павелецкую, Большую Серпуховскую. Иногдавзгляд цеплялся за гармошку у перехода, пыльную витрину с телевизором за девять тысяч,детские голоса за школьным забором. На Кате мысль споткнулась и сразу оборвалась:думать о Кате значило думать о том, что она живёт с братом, который таскает вещи изчужих сумок. Эта боль шла не из тела, а глубже, из-под рёбер.

Кассета в кармане била в бедро на каждом шаге.Лида и Ваня. Чужие имена, чужая дата.Канал опоздал, а он всё равно полез.И украл у бедного парня с обкусанными ногтями и треснувшими часами единственную вещь,которая не стоила ничего и стоила всего.

Чертаново. Вечер. Три часа ходьбы — может, три с половиной. «Монтана» опять отставала,и Антон не поправлял.Небо потемнело — не совсем ночь, сумерки: фонари уже горят жёлтым натрием, а небо ещёсветлое, серо-розовое, и между ними — полоса, которую Антон в детстве называл «щелью»,потому что через эту щель видно, как день уходит и ночь приходит, и этот переход длитсяминуту, не больше, и каждый раз — если поймать — похож на перезагрузку.

Из окон пахло жареным луком.С чьей-то кухни, с третьего или четвёртого этажа, — лук и масло, и под этим — картошка,и под картошкой — запах дома, который одинаков во всех панельных домах Москвы: тёплый,жирный, безнадёжно родной.Антон вдохнул. Не подумал ничего — просто вдохнул, и запах лёг в лёгкие, и стало чутьлегче, и он не стал анализировать, почему легче.

Дом. Подъезд. Запах краски от Ильича с четвёртого — всё тот же.Третий месяц, Ильич.Когда-нибудь закончит.Антон поднялся по лестнице — не считал ступеньки, потому что ступеньки в собственномподъезде не считают, их знают телом: четырнадцать до площадки, поворот, ещёчетырнадцать. Рука по перилам.Перила холодные, железные, с облупившейся краской.

Квартира. Ключ повернулся дважды.Тихо. Катя — дома: телевизор бормочет из комнаты, вечерние новости, Доренко что-тоговорит —уверенно, зло, с той интонацией, которая в девяносто девятом заменяла правду.Из-под двери Катиной комнаты — полоска света.

Антон снял куртку. Повесил на спинку стула — того самого, на котором утром висел Катинрюкзак. Кассета — в кармане куртки.Чужая жизнь — на стуле, между коридором и кухней, между вчера и завтра.

— Антон? — Катин голос из комнаты, настороженный, как бывает, когда входная дверьщёлкает позже, чем ждёшь.Дверь приоткрылась на ладонь. Катя выглянула — половина лица, тёмная прядь на щеке.