Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 51

Накрывает меня своим верхним кимоно. Жест неожиданный. Заботливый.

— Простудитесь. Ночи холодные в горах.

Кимоно пахнет табаком, дорожной пылью. И чем-то горьким — полынная настойка? Пьет от чего-то?

— Можно остаться здесь? — спрашиваю. — Рядом. Не для... просто рядом.

— Зачем?

Как объяснить? Что страшно оставаться одной с призраком Наны? Что каждую ночь снится колодец? Что забываю, где кончается Мики и начинается мертвая девушка?

— Одной страшно.

Просто. Честно. Без игр.

— Боитесь темноты? Или того, что прячется в ней? — Вздыхает. — Оставайтесь. Но если О-Цуру проснется и увидит — сами объясняйте. Я скажу, что спал и ничего не знаю.

Он двигается. Перебираюсь на край его футона. Самый краешек. Между нами — тридцать сантиметров безопасного пространства.

— Госпожа?

— Да, Рэн?

— Почему вы играете Нану Рэй?

Кровь стынет. Он знает? Догадался?

— Что... что ты имеешь в виду?

— Образ первой таю. Маска совершенства. Все играют роли, госпожа. Я — верного слугу. Вы — недоступную звезду. Господин Огуро — влюбленного покровителя. Госпожа Мори — строгую наставницу. Весь мир — театр.

Выдыхаю. Он не о том. Не о колодце. Не о подмене.

Засыпаю под его размеренное дыхание. В последний момент перед сном думаю — а что, если он все знает? И просто играет, что не знает?

* * *

Четвертый день пути. Или пятый?

Дни слились в монотонное покачивание повозки. Рэн напротив — всегда напротив. Сидит с прямой спиной, но веки тяжелеют. Голова клонится, дергается — проснулся. Снова клонится. Человек, который почти не спит. Почти.

О-Цуру рядом вышивает узор из цветов сливы. Игла входит в ткань — раз, два, три... Считаю стежки. Сто двадцать за час. Ровные,как дыхание спящего.

Ночь провели в повозке. Останавливались только поменять лошадей. Спали урывками — час, два. Рэн не спал вообще — сидел снаружи с возницей. Слышала их тихий разговор о дорожных разбойниках в районе Хаконэ.

Тело липкое от пота. Кимоно прилипает к спине. Когда последний раз мылась? Три дня назад? Четыре? В борделе мылись дважды в день — утром смывали ночную грязь, вечером готовились к новой.

Дорога петляет между холмами. Сосны по обеим сторонам — высокие, прямые, как копья. Между стволами — папоротник. Густой, непроходимый. В борделе рассказывали — в папоротнике живут лисы-оборотни. Заманивают путников, сводят с ума.

— Скоро приедем к господину Такэда, — говорит О-Цуру, не поднимая глаз от вышивки. — У него прекрасные горячие источники. Вы же скучали по его дому?

Киваю. Что еще делать?

— Господин Такэда Ясумаса, — продолжает она. — Старый друг господина Огуро. Очень богат. Очень... специфичен.

Специфичен? Что это значит на языке этого мира? Жесток? Извращен? Или просто эксцентричен?

Повозка выезжает из леса. Впереди — долина. Рисовые поля террасами спускаются к реке. Вода в заливных полях отражает небо. Точнее тысячи маленьких небес. Красиво.

Дорога поднимается. Сосны сменяются криптомериями. Огромные, древние. Стволы в три обхвата. Между ними — азалии. Розовые, белые, алые. Весна в горах яркая, как праздничное кимоно.

Рэн открывает глаза. Смотрит в окно.

— Два часа до поместья Такэда, — говорит. — Может, меньше, если дорога не размыта.

Как он определяет время? По солнцу? По внутренним часам? Или просто знает дорогу наизусть?