Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 50

Встаю. Медленно, чтобы не разбудить О-Цуру. Хотя она спит как мертвая.

Подхожу к его футону. Сажусь рядом. Он не шевелится, но знаю — напрягся.

— С кем курил? — спрашиваю. — От тебя пахнет чужим табаком.

Пауза. Удивлен, что заметила?

— Наблюдательны. Конюх местный. После второй трубки становится разговорчивым. Рассказал, кто останавливался последние дни. Полезная информация.

— И что узнал?

— Неделю назад проезжал кортеж из столицы. Министерский. Спрашивалипро господина Огуро. Интересовались его... приобретениями.

Приобретениями. Мной?

Молчим. В темноте слышно дыхание троих людей. О-Цуру — со свистом. Рэн — размеренное. Мое — сбивчивое.

— Я ответил на ваш вопрос. Теперь ваша очередь. Почему смеетесь посреди ночи? — повторяет он.

Молчу. Вместо слов развязываю пояс юкаты. Медленно. Пальцы дрожат от азарта.

Ткань соскальзывает с плеч. Прохладный воздух ласкает кожу. Мурашки бегут по спине.

Сижу голая в лунном свете. Нет, луны же нет. В свете звезд. Слишком поэтично.

В темноте. Просто в темноте. Почти не видно меня, но его взгляд чувствую.

Опускаюсь на локоть рядом с его футоном. Медленно, плавно — как учили в борделе. "Каждое движение должно быть поэмой", — говорила госпожа Мурасаки. Она была гейшей.

Ложусь рядом. Не на его футон — рядом, на голый татами. Холодно. Жестко.

Не прикасаясь, но близко. Пять сантиметров между нами. Чувствую тепло его тела через воздух. Или воображаю?

— Огуро-сама сказал, я не смогу тебя соблазнить, — шепчу. Поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Губы почти касаются его уха.

— И вы решили доказать обратное? Похвально. Бессмысленно, но похвально.

Наклоняюсь, волосы касаются его руки.

— Что ты чувствуешь, Рэн?

— Масло. Волосы пахнут камелиевым маслом. Дорогим. Триста мон за флакон. Господин Огуро щедр.

Кладу руку на татами рядом с его рукой. Почти касаясь.

— Ты совсем ничего не чувствуешь?

Он не двигается. Дыхание не меняется. Полный контроль.

— Чувствую, что вы мерзнете. Дыхание участилось — не от страсти, от холода. Еще минут пять этого представления, и подхватите лихорадку. Объяснять Огуро, почему его сокровище чихает, не входит в мои планы.

— А что входит в твои планы?

— Дожить до утра без скандала. Довезти вас до столицы целой. Получить жалование. Скучные планы, знаю.

— Значит, тебе все равно? — придвигаюсь ближе. Теперь три сантиметра. Грудь почти касается его руки. — Что я голая? Что лежу так близко? Что могу коснуться?

Касаюсь. Кончиками пальцев провожу по его руке. Едва-едва. Как перышком.

Никакой реакции. Даже мурашек.

— Все равно, — подтверждает.

Обидно. Глупо, но обидно. В борделе даже самые холодные клиенты реагировали. А этот — статуя.

— Почему? — сажусь. Больше не шепчу. — Что с тобой не так?

Молчание.Длинное. Считаю удары сердца — двадцать, тридцать, сорок...

— Секс мне не интересен. Никогда не был. Тело есть, желания — нет. Как объяснить вкус соли тому, кто родился без языка?

Странная метафора. Но точная.

— А любовь? — спрашиваю. Это я или Нана? Уже не разберу.

Он поворачивает голову. В темноте вижу только красивый контур лица.

— Любовь — не в теле. Не в прикосновениях. Она где-то... глубже. Или выше. Не знаю где. Если бы знал, может, смог бы почувствовать.

— К кому-нибудь?

— К чему-нибудь. К музыке. К рассвету. К запаху чая. К чему угодно, кроме пустоты.