Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 7

Замираю. Что?

— Нана, — мужчина качает головой. — Не стоит смущать девочку.

— Я не смущаю. Я изучаю. Это разные вещи. — Она смотрит на меня выжидающе. — Ну же. Я не кусаюсь. По средам.

Сегодня среда? Или четверг? Путаюсь.

Развязываю пояс. Руки деревянные, непослушные. Раздвигаю полы дешевого кимоно. Под ним ничего — белье для таких, как я, непозволительная роскошь.

Грудь маленькая. Два зеленых персика, как говорит господин Кана. Когда трезвый. Когда пьяный, говорит другое. Хуже.

Стою. Считаю удары сердца. Сорок три. Сорок четыре.

Нана встает. Подходит ближе. От неё пахнет жасмином и чем-то еще. Дорогим. Недоступным. Счастьем?

— Смотри-ка, — её палец — холодный, неожиданно холодный — касается точки над моей левойгрудью. — Родинка. На том же месте.

Смотрю вниз. Родинка. Всегда была. Маленькая, темная, похожая на муху. Господин Ямада сказал однажды, что она портит весь вид. Как муха в тарелке супа.

— Знаешь, что это значит? — спрашивает Нана.

Мотаю головой.

— Родинка удачи. У женщин с такой отметиной особая судьба.

— Да уж, особая, — бормочу, запахивая кимоно. — Особенно удачная. Прямо императрицей стану.

Мужчина фыркает в чашку. Нана улыбается — не губами, глазами.

— Кто знает, — говорит она загадочно. — Я вот начинала в месте похуже этого.

Похуже? Куда уж хуже? Впрочем, молчу. Завязываю пояс. Криво. Перевязываю. Еще кривее.

— Оставь, — машет рукой Нана. — И так сойдет.

Кланяюсь. Пора уходить. Хватаю поднос.

— Постой, — мужчина встает. Высокий. Выше, чем казалось. Лезет в складки хакама. Достает кошелек. Кожаный, с золотой застежкой. Такой стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

Достает монету. Серебряную. Настоящее серебро, не медь с напылением.

— Возьми.

— За что? — глупый вопрос. За все дают. За молчание особенно.

— За чай. За честность. За родинку удачи, — он почти улыбается. Почти. — И не беспокой нас больше этой ночью. Что бы ни услышала.

Беру монету. Холодная. Тяжелая. Настоящая.

— Не буду беспокоить, — киваю. — Даже если крышу снесет.

— Умная девочка, — говорит Нана. — Проживешь долго.

Выхожу. Закрываю сёдзи. Плотно.

Стою в коридоре. Монета жжет ладонь. Или это мне кажется? Разжимаю кулак. Смотрю. На одной стороне дракон. На другой — иероглиф. "Удача". Надо же.

Из комнаты доносится смех. Тихий, интимный. Потом молчание. Особенное молчание. В котором слышно все.

Серебряная монета в кулаке. Родинка удачи над грудью. И странное чувство, будто этой ночью что-то изменилось. Или изменится. Или уже меняется, просто я еще не знаю как.

Нужно уйти. Обещала же.

Но ноги не слушаются. Прирастают к полу, как грибы к гнилому дереву.

Любопытство грызет изнутри. Сильнее, чем раньше. Теперь я видела их близко. Разговаривала. Она трогала меня — палец на родинке, холодный, как утренняя роса.

Оборачиваюсь. Сёдзи закрыта. Но не до конца — щель шириной в мизинец. Они не заметили? Или оставили специально?

Крадусь обратно. Восемь шагов. Девять. На десятом замираю.

Та же дырочка в бумаге. Приникаю глазом.

Они целуются.

Не так, как целует меня господин Кана — влажно, торопливо, словно боится, что я убегу. Хотя куда мне бежать?

Это другое. Медленное. Глубокое. Она держит его лицо в ладонях — бережно, как держат дорогой фарфор. Он зарывается пальцами в её волосы.

Шпильки падают на татами: жемчужная, нефритовая, черепаховая. Тихий перестук, как дождь по крыше.