Газолин - Виктория Голубева Страница 87

Я улыбаюсь так широко, что сводит скулы, а глаза наполняются слезами. Кидаюсь обнять его, но понимаю, что нас разделяют ходунки, поэтому обхожу сбоку и сжимаю его так крепко, как только могу.

— Сиена, хватит, ты меня раздавишь, – нарочито сдавленным голосом говорит Роб. – И я тоже рад тебя видеть.

Отпускаю его, чтобы войти в дом. Закрываю дверь, оборачиваюсь к брату – и не удерживаюсь, снова обнимаю.

— Я так, так, ТАК соскучилась, – говорю ему куда-то в заросшую щетиной щеку. Чуть отстраняюсь, чтобы рассмотреть получше. Это все еще мой Роберт, хоть и сильно изменившийся: темные круги под глазами, осунувшееся лицо, руки тонкие, почти хрупкие. Врач запрещает ему тренироваться в полную силу, и Роб от этого жутко бесится: ему не терпится вернуть свою обычную форму.

— Сейчас, по правилам жанра, ты должна сказать, что я ужасно исхудал, – смеется Роберт.

— Не дождешься!

Мы проходим на кухню – мое любимое место в его доме. Огромное помещение с панорамным окном во всю стену, состоящим из нескольких раздвижных секций. Сейчас они полностью сдвинуты в стороны, и комната плавно перетекает в террасу.

Обед накрыли снаружи. Чувствую укол беспокойства: мы что, не одни в доме? Роберт сейчас точно не в состоянии приготовить обед из трех блюд, да еще и на террасе. Чего греха таить, он и до аварии не смог бы этого сделать.

— Ты не отпустил Марию?

Мария – бессменная домработница и кухарка, уже лет десять не дает Робу умереть с голоду. Она, безусловно, хорошая, но уверенности, что не сообщит родителям о моем визите, нет.

— Отпустил пятнадцать минут назад. Она как раз успела накрыть на стол. Я же знал, что ты будешь, как всегда, тошнотворно пунктуальна. – Роб картинно закатывает глаза.

— Я просто уважаю чужое время. Тебе тоже стоит попробовать, – ворчу я и выбираю место за столом лицом к саду. Наблюдаю, как Роберт медленно опускается на стул: сначала отодвигает его, берется за спинку одной рукой и осторожно присаживается.

Мне так хочется помочь, но я знаю: это его только разозлит. Такой уж он – все должен делать сам.

Разливаю нам лимонад, чтобы хоть чем-то занять руки. Лучи солнца переливаются внутри кувшина: отражаются от выгнутых прозрачных стенок, скачут по кубикам льда.

— Как съемки? – спрашивает Роб.

Я кладу подбородок на переплетенные пальцы и нарочито серьезно отвечаю:

— Рада, что ты спросил.

Со смехом рассказываю историю про сурка Болида, даже показываю пару фотографий. Одна из них с фотосессии с Хантером.

— Гонщик он так себе, но внешностью бог его не обделил, – комментирует Роберт, и мне становится обидно за Хантера. Хочется его защитить.

Я делаю глоток лимонада, чтобы остыть, и отвечаю:

— Хантер выиграл Спа. Посредственные гонщики не выигрывают Гран-при в свой первый сезон.

Роберт морщится, накладывает себе еще немного салата и ворчит:

— Ему повезло.

— Мы оба знаем, что дело не в везении, а в правильном выборе шин, на котором он сам настоял. И еще в его мастерстве на первых кругах после рестарта: он мог вылететь в любой момент, пока асфальт не высох.

С чего Роб так взъелся на Хантера? Они ведь пару лет работали в одной команде, давно знакомы. Наверное, дело в ревности к болиду и к самой возможности сесть за руль.

Для Роба гонки – это вся жизнь. Потеряв возможность гоняться, он вымещает свое раздражение на самой очевидной жертве – парне, что занял его место.