Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак Страница 21

А дальше происходит то, чего я точно не ожидала и даже не планировала в ближайшем

будущем. Вот вообще ни капельки!

Меня вжимают в злосчастную дверь, а руки попадают в захват лапищ Царёва. А вот вторая

рука ложится мне на шею и задирает голову так, что я готова уже звёзды увидеть. Но

вместо этого прекрасного зрелища вижу рожу лесного человека, у которого на лбу уже

синеет пятно.

— Пусти! — дёргаюсь в его руках, но ничего не получается.

А точнее, получается, но совершенно не то, чего я ждала! Глаза Царёва темнеют так

быстро, что я успеваю только заметить, как он тяжело сглатывает, а в следующий миг

его зрачки уже заволокло темнотой!

А стоит мне понять, что же мне начинает так давить в живот, как по коже пробегает

дрожь, рассыпаясь миллионом мурашек. Или, может, это у него здесь муравьи в доме

водятся?

— Танюша, ты мне скажи, что непонятного в моих словах, что ты остаёшься? — его голос

низкий, рокочущий.

И вот попой чую, что этот медведь‑переросток сейчас не играет! Не напускает на себя

брутальность, а ещё…

Так, нужно быстро вспоминать весь мой словарный запас, который ещё вертится на

кончике языка, но всё идёт нахрен, когда Царёв проводит большим пальцем по линии

лица и кладёт его на жилку, которая бешеным кроликом пульсирует на шее.

— Доски, у которых не за что подержаться, не обладают особым интеллектом, знаешь ли,

— выдаю как на духу, но так и хочется треснуть себя по пульсирующему лбу ещё раз и

уточнить: «Откуда вообще эти слова взялись у меня?»

— Вот же незадача, — Царёв растягивает губы в улыбке, а я понимаю, что у меня и

сердце сейчас выскочит из груди!

Да ну нет! Таня, очнись! Тебе не может нравиться этот деревенский мужик, который

только и знает, что ружьё для зверья беречь да сочных баб тискать! Так же?

И чтобы понравиться, нужно как минимум что‑то испытывать к этому экземпляру! А я

ничего не испытываю! Ну если не считать желание убить его довольно сильной эмоцией.

— А я как раз‑таки умею управляться с досками любой сложности, — добавляет Царёв,

вырывая меня из мечущихся в панике мыслей.

— Сомневаюсь! — огрызаюсь уже больше на автомате.

Вот только Царёв слишком резко склоняет голову к моей шее, что я не могу сдержать

визг. Мне страшно, но как‑то по‑странному. Я три дня назад уезжала из дома, который

считала своим по‑настоящему, боясь. А здесь… От этого страха у меня приятно тянет

низ живота. До щекотки!

Шумный вдох у самого уха и усмешка, которую я чувствую на губах Царёва, просто

отрубает все инстинкты, которые клятвенно обещали меня защищать, пока смерть не

разлучит нас!

— Ты пахнешь мёдом и молоком, — окончательно севшим голосом хрипит Царёв, и я

чувствую, как его губы касаются бьющейся жилки.

— Нет! — снова взвизгиваю, но только кому это сейчас прозвучало, даже представить не

могу! Вариант — пятьдесят на пятьдесят. Нас здесь только двое!

— Это ты сейчас кому сказала? — вопрос прилетает в самое ухо, а меня накрывает новой

волной страха.

Я боюсь себя!

— Царёв, я же слишком буйная, тощая и вообще не в твоём вкусе, — выдаю скороговоркой.

— И если ты сейчас не успокоишь свои проверочные инстинкты, то можешь быть

изнасилова‑а‑ан! — последнее снова визжу, потому что этот медведь одной рукой ловко

так подбрасывает меня в воздух, закидывая на плечо. — Больно! — кричу, потому что и