Сентябрь - Мехмет Рауф Страница 23

— Разве я не прав, Неджиб Бей? – все же не отпуская руки Суад, спросил Сюрейя. – Ладно, хочешь, чтобы Неджиб нас рассудил?

В конце концов Суад согласилась:

— Хорошо, я уверена в его совестливости. Но сначала расскажу я, – немного заупрямилась она, но потом они все же решили, кто первым начнет свой рассказ.

Суад довольно долго приучала Сюрейю каждый день быть дома, и сейчас она не хотела, чтобы он начинал ездить в Стамбул.

— Да разве можно сейчас каждый день ездить в Стамбул, когда наш гость только приехал на эти луга, в эту весну? Ведь побыть здесь так полезно для нас, – жаловалась она.

— А почему бы и не ездить? – отвечал Сюрейя, ведя себя как жестокий ребенок. Он все еще держал Суад за руку и улыбался.

Когда на пороге балкона показалась служанка и тут же исчезла, Суад вынуждена была искать другие способы самостоятельно вырваться из этой ситуации.

— Нет-нет, мы не можем тебя отправить! – говорил Сюрейя. – К тому же оставить гостя одного и уйти…

— Ну раз это необходимо ради домашних дел… – произнес Неджиб.

— Это мне и надоело, – тут же резко ответил Сюрейя. – С тех пор, как мы приехали сюда, дела этого ненавистного дома все никак не заканчиваются. Я не желаю так. До самого вечера мы сидим дома, вечером же она под предлогом дел по хозяйству исчезает. Разве нет у меня права ездить каждый день в контору?

— У меня же дела, – обиделась на его слова Суад. Наконец, поняв, что обидами ей ничего не добиться, она вынуждена была умолять: – Ради Аллаха, оставь эту идею!

Она наклонила голову, и в глазах ее блеснули слезы, она смотрела умоляюще, губы дрожали, и с них срывались мольбы:

— Я пойду, оставь меня! Ради Всевышнего, оставь!

Сюрейя не отпустил ее, пока она не поклялась, что быстро вернется. И когда двое мужчин остались наедине, Сюрейя вытянулся в кресле и, смотря в потолок, грустно произнес:

— Вот так, мой друг. Но клянусь тебе, без нее я умру.

Они помолчали. Ветерок касался легким поцелуем спокойных волн, которые закатывались в гальку на берегу и создавали тихий успокаивающий шум. Этот звук так гармонировал с блеском моря, что казалось, будто шум этот издает именно блеск моря.

— Значит, так у вас каждый день? – спросил Неджиб.

— Да, но не только так. Встань и посмотри! Какая красота вокруг, какая красота!

Неджиб внезапно с горьким сожалением вспомнил, что сегодня ему все-таки придется вернуться в Бейоглу, и, сказав «Вах-вах!», сообщил об этом Сюрейе. Тот вскочил со своего кресла:

— Что? Невозможно! Клянусь, этого не может быть! Если человек приезжает к Босфору и сразу же хочет уехать обратно – он совершает настоящее преступление, за которое ему полагается всякое наказание.

Неджиб рассказал о данном слове и просил его простить, однако Сюрейя был неумолим:

— Не отпустим! Это невозможно! Суад на это никогда не согласится!

Решив, что этих слов было достаточно, чтобы уговорить Неджиба остаться, он продолжил рассказывать то, на чем остановился. Сюрейя начал описывать их жизнь тут.

Вообще-то он любил утро. Они спали в комнате над гостиной, и сначала появлялось солнце – не то адское солнце, не то черное, дымное солнце, которое заставляет людей сгибаться в три погибели, чтобы спрятаться от него, а чистое и свежее, как юная девушка, – освещало комнату и словно говорило: «Просыпайтесь!» Всю ночь море напевало им тихую колыбельную, иногда сердито грохоча, пенясь, но чаще всего оно оставалось таким спокойным, усталым и смирным, как ягненок… Суад каждое утро просыпалась вместе с этим солнцем, вскакивала и открывала окна. Тогда вместе с утром в их комнату, в их сердца врывались сама жизнь, радость, юность – да все, абсолютно все! – и все это было лишь в этом солнечном свете, лишь в звуках моря… Они купались в лучах солнца, которое, словно живое, согревало их своим дыханием, смешивая зной с прохладной свежестью моря… Сюрейя не мог насытиться именно этим.