Дом на берегу счастья - Фиона О’Брайан Страница 44

— А-а… Ну что ж… Я просто хотела сказать, что это было чудесно.

— Спасибо. Собственно, euphonium и означает «благозвучный».

— Жалко, что они начали бурить, думаю, все хотели еще послушать, как вы играете.

— Я всегда играю только одну пьесу. Это что-то вроде традиции.

Он сел прямо на землю возле стены, откинулся назад, вытянул ноги и скрестил руки на груди. После чего снова посмотрел на Труф, уже снизу вверх.

— А-а… – Она понятия не имела, что ответить. – Значит, вы упражняетесь?

Ей показалось, что он раздумывает, стоит ли ему вообще с ней разговаривать.

— Нет. Видите ли, у меня здесь идет строительство, – наконец сказал он и указал на рабочих. – Здесь будет моя скульптура. Новая. Ну, и я привык каждый раз, когда начинают закладывать фундамент, играть «Лебедя» – просто так, на удачу. Для меня это что-то вроде ритуала. Вы знаете, ведь автор пьесы, Сен-Санс, написал весь остальной «Карнавал животных» просто так, шутки ради. При жизни он разрешил опубликовать только «Лебедя», и эта композиция имела огромный успех. – Тут он пожал плечами. – Вообще-то всякое искусство – вещь крайне субъективная. Кто-то его любит, кто-то ненавидит, особенно когда сталкивается с ним в публичном месте, вот как здесь. Но я бы, конечно, предпочел, чтобы мое искусство все любили.

— Так это что-то вроде серенады? – сказала Труф, а про себя подумала: «Звучит весьма интригующе!» – И вы всегда играете только «Лебедя»?

— Я же говорю, это мой ритуал, – ответил он и прищурился. – А что касается серенад, поверьте, вы не захотите слышать, как я пою. – Он встал, улыбнулся ей и подобрал свой футляр. – До свидания! – сказал он и удалился.

Скульптор исполнял серенаду для своего творения… А ведь она даже не спросила ничего про эту скульптуру. Другой возможности поговорить у нее уже не будет, и от осознания этого ей почему-то стало очень грустно.

Труф стала проверять по телефону, как добраться до Улисс-Кресент. Она так и не заметила, что за ней и музыкантом внимательно наблюдал, оторвавшись от газеты, какой-то пожилой джентльмен с седыми усами и аккуратно подстриженной бородкой, одетый в льняной костюм и соломенную шляпу-канотье.

* * *

Через несколько минут Труф добралась до нужного ей дома и позвонила в третью квартиру. Входная дверь с жужжанием открылась. Домофон металлическим женским голосом пригласил ее подниматься на второй этаж и отключился, прежде чем Труф успела что-либо ответить.

Она шла по лестнице, покрытой мягким серебристым ковром. Прекрасный георгианский дом поразил ее просторным холлом, высокими потолками и карнизами причудливого вида. На мгновение Труф задалась вопросом, во что же она ввязалась. Но долго поразмышлять ей не удалось. На пороге квартиры № 3 ее уже поджидала маленькая величественная женщина.

— Добро пожаловать, – сказала она, глядя на Труф снизу вверх. – Меня зовут Мора, я здешний консьерж. Я живу на самом верхнем этаже. А вы, должно быть, Труф. – И она каким-то деревянным движением протянула ей руку.

— Да, это я, – улыбнулась Труф. – Очень приятно познакомиться. Большое спасибо, что присмотрели за квартирой, пока бабушка лежала в больнице. Мы с мамой вам очень благодарны.

Мора наклонила голову.

— Мне это было нисколько не в тягость. Я всегда рада помочь, – сказала она, заметно смягчаясь.