Черные галстуки и невинная ложь - Кэт Синглтон Страница 44

— Никто тебя не увидит, – обещаю я.

— Ты этого не знаешь, – спорит Марго.

Я качаю головой вперед-назад, сжимаю губы в тонкую линию.

— Знаю, вообще-то. У нас в компании негласное правило – не приходить на работу по воскресеньям и по праздникам. Типа, соблюдать баланс между личной и рабочей жизнью.

Она удивлена и резко поворачивает голову:

— Правда? – Шок в ее голосе почти меня оскорбляет.

Я киваю, продолжаю ее толкать, пока она наконец-то не сдается и не вылезает из машины, почти падая, споткнувшись о бордюр. Мы с Эзрой вдвоем успеваем ее поймать.

Когда она устойчиво стоит на ногах, я тоже выбираюсь из машины. Эзра закрывает за мной дверь.

— Обычно на выходных в здании только я. Клянусь.

Она впивается зубами в губу, будто хочет что-то еще сказать, но пока оставляет все мысли при себе.

Смирившись, она поднимает голову на здание:

— Оно тебе принадлежит?

Я хмыкаю и кладу руку на ее поясницу, направляя ко входу:

— Нет, мы арендуем последние семь этажей.

Мы оставляем Эзру у машины и идем к вращающейся двери. Заходим, я приветливо улыбаюсь Тому, который, очевидно, наслаждается спокойным воскресеньем. По будням этот этаж кишит входящими и выходящими людьми. Мы соседствуем с некоторыми очень известными компаниями и юристами. Обычно здесь куча людей, спешащих по делам. За годы работы я уже понял, что лучше всего приезжать по воскресеньям, если я хочу потрудиться в спокойствии. Иногда я сталкиваюсь с кем-нибудь в лифте, порою с целыми группами людей, но даже они не сравнятся с будничным потоком, когда лифт приходится ждать по десять минут.

В любой другой день я бы просто просканировал пропуск и прошел мимо Тома сквозь металлодетектор, но сегодня я подвожу Марго и замираю.

— Добрый день, Том. – Мы улыбаемся друг другу. Мне трудно не улыбаться ему. Между нами расцвела робкая дружба, пусть он и годится мне в отцы. Его возраст точно я не знаю, потому что его задиристость и шутки скорее напоминают восемнадцатилетнего студента. Плюс, раз уж я не веду себя с ним как заносчивый урод, к чему многие проходящие здесь утром люди склонны, я получил от него некоторые поблажки. Например, иногда он жестом намекает мне подняться на второй или третий этаж по лестнице, чтобы перехватить лифт там и не ждать в очереди.

Том дарит мне понимающую улыбку, а затем переводит все внимание на Марго. Я его не виню. Даже в старой университетской толстовке она цепляет взгляд.

— Добрый, мистер Синклер, – его глубокий голос немного хрипит. Наверное, сказалась его любовь к сигарам по вечерам. Я сам не раз дарил ему редкие сигары в благодарность за приветливое лицо, даже когда я прихожу на работу хмурый как пес, потому что кто-нибудь из инвесторов меня разозлил или возомнил, что может мною манипулировать.

Том подмигивает Марго:

— А что за прекрасную даму вы к нам привели?

Марго широко ему улыбается, совершенно точно ускоряя его старое больное сердце.

— Я Марго! – отвечает она и протягивает руку через стойку, чтобы поздороваться. – Марго Моретти, – уточняет она.

Том шокирован рукопожатием, ее нераздельным вниманием. Он привык к здешним козлам и льдинкам. Никто здесь даже дважды на него не смотрит, не то что здоровается с рукопожатием.

Он берет ее ладошку, она тонет в его мозолистых руках.

— Я Том, Том Бэнкс. – Она смотрит на него как на лучшего друга. Если бы это был кто-то другой, не Том, я бы даже заревновал, что Марго одарила его настолько широкой улыбкой. Но я-то знаю, что Том вот уже тридцать лет как в счастливом браке и больше своей работы любит только жену, детей и целый выводок внуков.