Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 84

Настолько, что не сразу ответила.

— Да.

Он кивнул, будто принял удар.

— Не надо было приезжать так. Без предупреждения. И говорить при людях.

— Не надо было.

— Я разозлился.

— Я заметила.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула старая ирония. Почти живая.

— Ты стала отвечать короче.

— Учусь экономить силы.

— На мне?

— В том числе.

Он отвел глаза.

Пальцы на столе сжались.

— Савельев сказал, что ты хорошо работаешь.

— Он видел один день.

— Мне хватило.

Я насторожилась.

— Для чего?

— Чтобы понять, что ты действительно умеешь. Не просто… — он остановился.

— Не просто что?

— Не просто играешь в самостоятельность.

Слова были тяжелые, но в них хотя бы была попытка не ударить.

— Я не играю.

— Я понимаю.

Я смотрела на него.

Это «понимаю» тоже было новым.

Не полным. Не глубоким. Но он старался говорить иначе. И от этого становилось не легче, а опаснее. С грубым Александром было проще сопротивляться. С этим — хотелось слушать.

— Ты могла бы работать и раньше, — сказал он.

Я усмехнулась.

— Мы уже говорили.

— Я не договорил.

— Хорошо.

Он сжал пальцы сильнее.

— Я думал, тебе это не нужно. Что тебе удобно дома. Что ты… — он поискал слово. — Что ты выбрала семью.

— Я выбрала. Просто не знала, что выбор семьи отменит все остальное.

— Я не просил тебя все отменять.

Я посмотрела на него.

— Правда?

Он открыл рот.

И закрыл.

Потому что оба вспомнили.

Как я хотела выйти на курсы после Олесиного десятого класса, а он сказал: «Зачем тебе это сейчас? Дома дел достаточно».

Как я предлагала взять помощницу по дому, чтобы освободить время, а он сказал: «Не люблю чужих людей в личном пространстве».

Как я хотела поехать на конференцию с Ириной, а он произнес: «Маша, не смеши. Какие конференции? У нас прием через неделю».

Он не запрещал.

Нет.

Александр редко запрещал прямо. Он умел делать так, что мое желание становилось нелепым, несвоевременным, лишним.

— Я не просил, — повторил он уже тише. — Но, возможно, давал понять.

Вот это было ближе к правде.

Я вдруг почувствовала, как внутри поднялась боль. Не сегодняшняя. Старая. Та самая, которую годами складывала в углы.

— Ты не давал понять, Александр. Ты решал, что важно. А я подстраивалась.

Он молчал.

— И знаешь, что самое страшное? Я так долго подстраивалась, что потом уже сама не понимала, чего хочу. Даже когда ты ничего не говорил, я заранее выбирала то, что тебе удобно.

— Я не видел.

— Да.

Он поднял глаза.

— Ты говоришь это так, будто я специально.

— Нет. Я говорю это так, будто мне от этого не легче.

Пауза.

На плите стояла кастрюля с супом. Я сварила его утром на два дня: курица, картошка, морковь. Запах постепенно наполнял кухню. Домашний, простой. Я вдруг вспомнила, как в первые годы брака Александр любил есть суп прямо из глубокой синей миски, крошил туда черный хлеб и говорил, что после части это лучше любого ресторана.

— Пахнет как раньше, — сказал он.

Я вздрогнула.

— Суп?

— Да.

— Обычный.

— У тебя обычное всегда получалось лучше, чем парадное.

Я посмотрела на него.

— Ты никогда так не говорил.

— Говорил.

— Нет.

Он задумался.

— Значит, думал.

— А я не слышала мысли.

Эта фраза прозвучала мягче, чем я собиралась.

Александр почти улыбнулся. Но улыбка не удержалась.

— Помнишь нашу первую квартиру? — спросил он.

Конечно, помнила.