Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская Страница 96

— Потому что пока я жив, она моя ответственность.

Рик поставил стакан на стол, так и не отпив.

— Вот именно в этом твоя проблема.

Маттео хмыкнул.

— У меня много проблем. Будь конкретнее.

— Ты думаешь, что ответственность — это держать ее под замком и решать за нее, когда ей дышать, кому верить и кем быть.

— Я думаю, что ответственность — это не дать ей умереть.

— А она сама знает, что живет?

Маттео резко посмотрел на него.

Рик не отвел глаз.

— Ты видел ее лицо, когда сказал?

Ответ не требовался. Маттео видел. И это лицо теперь стояло между ним и каждой мыслью.

— Рик, — глухо сказал он, — если бы я не сделал этого, завтра ее имя было бы в списке на устранение.

Владлена

К утру Владлена так и не уснула.

Она лежала с открытыми глазами, неотрывно глядя в потолок, на бледные, почти призрачные полосы рассвета, медленно проступающие сквозь плотные шторы, и чувствовала себя так, будто за одну ночь прожила сразу несколько чужих, изломанных, невыносимо длинных жизней. В голове снова и снова, с мучительной настойчивостью, звучал голос Маттео. Новое имя. Новый город. Новая жизнь.

Слова были сказаны спокойно, почти буднично, и именно это пугало больше всего. Как будто он не ломал ей мир, а просто сообщал очевидное — будто человек действительно может произнести вслух несколько холодных фраз, и после этого прежняя жизнь послушно свернётся в плотный, бесполезный ком, который можно выбросить.

Владлена закрывала глаза, открывала их снова, пыталась считать удары сердца, пыталась заставить себя думать о чём угодно другом, но мысли неизменно возвращались к одному и тому же: как он мог? Как мог вот так, без права голоса с её стороны, перечеркнуть всё, чем она была? Всё, что знала. Всё, к чему привыкла. Всё, что считала своим.

К рассвету её тело стало тяжёлым, будто налитым свинцом, глаза жгло от бессонницы, в висках тупо пульсировала боль. Но при этом внутри не было ни вялости, ни покоя. Наоборот — под кожей жила лихорадочная, почти болезненная собранность. Та самая, которая приходит, когда человек ещё не сорвался окончательно, но уже стоит на самом краю. Если она останется здесь, в тишине комнаты, ещё хоть немного, если продолжит вариться в собственных мыслях, то просто сойдёт с ума.

Когда в доме начали раздаваться первые звуки — тихие шаги за стеной, скрип двери, далёкий звон посуды, негромкий шорох чьей-то утренней суеты — Владлена поняла, что больше не выдержит ни минуты.

Она села, провела ладонями по лицу, будто могла стереть с него следы ночи, потом встала. Движения были неловкими, тяжёлыми, как у человека после долгой болезни. В зеркале на неё смотрела бледная, осунувшаяся женщина с покрасневшими глазами и напряжённым, почти чужим выражением лица. Владлена не стала задерживаться на этом отражении. Ей и без зеркала было ясно: прежней себя она не чувствует уже давно.

На кухне пахло свежесваренным кофе и тёплым хлебом.

Этот домашний, мягкий, почти уютный запах сейчас казался особенно жестоким — как насмешка над тем, что творилось у неё внутри. Мир вокруг продолжал жить, дышать, просыпаться, будто ничего не случилось. А у неё ночь распалась на куски, и в каждом из них был страх.

За столом, развалившись на стуле с такой непринуждённостью, словно в мире вообще не существовало ни бед, ни опасностей, сидел Рик. В одной руке он держал кружку, в другой — нож, которым лениво намазывал что-то на поджаренный тост. Его расслабленность была почти оскорбительной. Почти завидной.