Сделай громче - Денис Нижегородцев,Филипп Штурмин Страница 70

— Ну кто ж нам такое расскажет? Это же государственная тайна! Может, просто утонул, а, может, и вместе с ракетой… А нам надо знать только одно – помер он, нет его больше!

— Ты уверена?! – впервые услышав об этом лет в пять, я даже заплакал.

— Конечно! Но ты не расстраивайся, у тебя есть я, и вместе мы все переживем! – это любимая ее фраза.

Большего добиться от матери было невозможно. И с течением времени, согласно всем известной психологической теории пяти стадий принятия неизбежного: отрицание – гнев – торг – депрессия – и принятие, я перестал приставать к ней с одними и теми же вопросами.

Сам же, разумеется, проштудировал все известные мне энциклопедии, тогда еще бумажные, нашел там всех Викторов, имеющих хоть какое-то отношение к морскому флоту, но того самого, да чтобы на сто процентов – не нашел.

А потом как-то принял все это, перерос что ли. И в подростковый период вступил уже достаточно уверенным в себе человеком, если не сказать – самоуверенным. Даже бравировал тем, что отца у меня нет. Мол, и не надо!

— Он утоп в каких-то е…енях…

– …А если кто из вас будет задавать слишком много вопросов – получит с ноги в репу!

Таким был мой консенсус с суровой действительностью. Пока не случилась еще пара двусмысленных разговоров с матерью. Как я уже сказал, она часто путает какие-то вещи, не запоминает точные цифры и формулировки – одним словом, гуманитарий. Но все же некоторые ее оговорки меня тогда насторожили.

Лет в четырнадцать я впервые услышал от нее следующее:

— Весь в отца – Сашку, весь в отца… Ой, тьфу ты, в Сашку, что я говорю такое – в Виктора, конечно, Виктора!

— Мам, с тобой все хорошо?

— Конечно, а что со мной будет!..

– …Уж и оговориться нельзя!

– Оговорочка по Фрейду!

Меня, конечно, это немного резануло. Но помня и о предыдущих материных «неточностях», я списал все именно на это, успокоился и забыл, пока… лет уже в шестнадцать тема «отца – Сашки» не повторилась плюс-минус в прежней вариации:

— Сашка стоял на большом красивом теплоходе, смотрел вдаль, а я махала ему вслед… – ностальгически зажмурившись, вдруг вспомнила мать.

— Ма, ты о ком сейчас?

— О ком – о ком? Об отце твоем? – она как будто даже не поняла моего вопроса.

– Бред какой…

— …И как же его звали?.. – намеренно язвительно спросил я.

– …Сейчас придумаешь новую басню, чтобы оправдать свои оговорки?

— Виктор, конечно, Виктор! Игореш, с тобой все хорошо? – переспросила мать, как ни в чем ни бывало.

— Со мной-то все хорошо, а с тобой?! – не выдержал я.

— А что со мной?

— Да ничего!.. – с этими словами я убежал в свою комнату и громко хлопнул дверью.

– …Разговор слепого с глухонемой.

В дальнейшем какого-то нового, все проясняющего диалога между нами так и не состоялось. Я вырос и уже считал едва ли не зазорным спрашивать у матери, как маленький:

— Мам, а что на самом деле случилось с нашим папой?

— Он разбился на самолете… Он погиб при пожаре, спасая людей… Он сорвался с горной вершины… – словом, допытываться было бесполезно.

Но тему эту я не оставил. И попробовал сам навести справки. Было это аккурат в лето перед поступлением в универ. Тогда-то и выяснилось, что мать не просто так послала меня учиться на психолога. Когда-то давно она работала там не то лаборанткой, не то методистом кафедры. И сохранив какие-то старые связи, подсобила с поступлением именно туда.