Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи Страница 9

— Что?

— Вон там, – она кивнула на меня.

Марни тоже подняла взгляд, и я подумал, что она улыбнется, узнает меня, протянет руку, чтобы я мог на ней примоститься, ту самую руку, которую я считал матерью, но она застыла. Как в землю вросла.

— Что с тобой, Мар?

— Кажется, это та сорока, которая на меня напала.

Холодно, холодно, хоть с неба и смотрит горячим глазом солнце.

— Они запоминают лица, я читала. Запоминают своих врагов.

— Я не враг.

— Ты забрала птенца.

— Я спасла птенца.

— Только не отводи взгляд. Они боятся зрительного контакта. И руками не размахивай. Видишь? Все нормально. С нами ничего не случилось.

— Пообещай ничего не говорить Робу, а то он сюда с ружьем примчится.

— Ты, наверное, шутишь.

Я не услышал ответа Марни – они были уже довольно далеко, и осталось неизвестным, шутит она или нет. Женщины уходили прочь, к дому, оставляя за собой дорожку из вишневых косточек.

— Я вернусь домой, – сказал я в тот вечер сестре. Это стало моей второй ошибкой.

— Ты и так дома, – ответила она.

— Я не буду больше жить в сосняке.

Она ухватила меня за крыло и пригвоздила коготками к земле.

— Ты одной с нами крови. Ты должен быть со своей кровной родней. Мы учим тебя всему. Всем птичьим премудростям, которые ты должен был узнать, если бы она не держала тебя в плену.

— Я скучаю по ней.

— Что? Что, что, что? Как умерла наша мать?

— Погибла. Смерть от машины.

— Кто убивает машинами?

— Люди.

— Кто эта женщина?

— Человек.

— Наш отец помрет от стыда и горя. Его последний оставшийся сын собрался жить в доме с человеком. Смерть от стыда и горя.

— Я тут чужой. Я скучаю по ней.

— Ты ведь знаешь, он станет винить меня. Он выдолбит мне глаза, выпьет кровь, расклюет кости от стыда и горя.

— Он любит тебя. Больше всех.

— Я могу прямо сейчас закричать и позвать его.

— А я могу заклевать тебя. Разодрать тебе клювом горло.

— Вот видишь, ты – птица.

— Я скучаю по ней. Она меня любит.

Хватка коготков сестры чуть ослабла.

— С кем я буду играть с листьями?

— Все листья твои.

— Они мне не нужны.

— Когда у меня открылись глаза, я подумал, что ее ладонь – это моя мать.

— У нас нет матери.

— Да, у нас нет матери.

— Смерть от машины.

— Смерть от машины.

— И братьев тоже больше нет. Братьев, которые говорили с нами изнутри скорлупок. Смерть от холода.

— Смерть от холода.

— А ты, последний сын, покидаешь сосняк, чтобы жить в доме с человеком.

Но она отпустила мое крыло.

В сумерках, когда дневные птицы перекликались и пели гимны, а ночные глухо ухали, овцы белели в лучах заходящего солнца, а черные вишни свешивались с черных деревьев, я полетел домой. Приземлился прямо на карниз окна прачечной и трижды постучал клювом по стеклу. На нем все еще оставались силуэты птиц, которые приклеили к нему, чтобы я не поранился, а еще я увидел другую птицу, с меня размером, она стучала клювом одновременно со мной, хотя я был совсем один. Я постучал еще раз, и еще, и вот Марни с мокрыми волосами и черными, словно вишни, глазами выглянула из неосвещенной комнаты.

— Ой! – воскликнула она, когда разглядела меня, я услышал это через стекло, единственную приглушенную ноту. – Это ты, правда?

Сидя на карнизе, я сказал то, что должен был сказать в соснах:

— Мар, Мар, Мар, Мар.

Свое первое слово. Первое человечье слово.