Выход 8. Одно решение может изменить все - Гэнки Кавамура Страница 26

Та самая дверь, которую я раньше толкал и тянул, но все без толку, теперь открылась сама. Это аномалия? Или внутри и правда есть работник?

Я бесшумно подошел ближе и решительно потянул за ручку.

Внутри – тьма, хоть глаз выколи.

— Ээ… извините.

Голос повторило гулкое эхо, и стало ясно, что помещение огромное, намного больше, чем я думал. Я замер, прислушиваясь, и постепенно из темноты донесся ритмичный гул. Словно приближался поезд. Я вгляделся и увидел в черной пустоте слабое свечение окошек вагонов.

— Метро?..

Я прищурился и сумел различить в одном из окон себя.

Другой «я» ехал в поезде – в ушах наушники, в руках телефон – и смотрел куда-то через стекло. И тут – детский плач. Звонкий, надрывный, он звучал в темноте, словно зов о помощи. Вагонный «я» снял наушники и посмотрел в направлении звука. В тот же миг воздух разорвал мужской выкрик: «Да заткни его уже!» И малыш, испугавшись, начал буквально захлебываться истошным плачем.

Вагонный «я» какое-то время смотрел на это, а потом снова надел наушники, будто заткнув уши. В ту же секунду звук исчез. Исчезло все: и плач, и ругань, и стук колес. Мир стал похожим на космос – кромешная тьма и абсолютная тишина. Это, без сомнения, был прежний я. Стоял в наушниках и глядел в окно, в черноту. И в этом полном безмолвии наши взгляды встретились.

В его глазах застыла пустота: взгляд человека, который день за днем плывет по течению, ходит по кругу, отворачиваясь от всего неудобного, и живет с грузом вины.

— Все это время я притворялся, что не замечаю…

Слова сами сорвались с дрожащих губ. Мальчик настороженно посмотрел на меня.

— Наверное, поэтому здесь… меня заставляют смотреть.

Я захлопнул дверь, петли взвизгнули, и мы повернули обратно за угол.

— Если… если мы все-таки выберемся отсюда, что ты сделаешь?

Я задал вопрос мальчику, который, задрав голову, смотрел на указатель «Выход 7». До «Выхода 8» осталось совсем чуть-чуть.

— Пиццу.

— Пиццу?

— Хочу пиццу с кучей сыра.

Его желание было таким банальным, что я почувствовал разочарование. Но, может, это действительно все, чего он хочет – простых вещей.

А что я? Правда ли я хочу выбраться отсюда? Даже если выйду через выход восемь, все начнется по новой. Те же дни, та же жизнь: снова отворачиваться, снова жить с чувством вины. Хочу ли я к этому возвращаться?

— Я… уже и сам не понимаю.

Я слабо усмехнулся, словно признаваясь в собственной беспомощности. Рана на руке заныла, казалось, боль достигла сердца, и оно болезненно сжалось.

— Мне кажется… что, даже если вернусь, все равно ничего не выйдет.

Я говорил искренне, мне действительно так казалось.

Вот я выйду отсюда, вернусь к ней – к той, что ждет в больнице. Но какой выбор мне сделать? Смогу ли я быть мужем… отцом?

Кажется, что это не сработает, ничего у меня не получится.

— На, возьми.

Мальчик, до этого молча глядевший на меня, вытащил из кармана шорт ракушку. Молочно-белая, идеально закрученная спираль.

— Какая красивая.

Когда я похвалил ее, он, словно хвастаясь сокровищем, фыркнул носом.

— Оберег[11].

— Оберег?

— Тебе. Бери.

Немного помедлив в нерешительности, он все-таки протянул мне ракушку. Увидел, что мне плохо и захотел поддержать? Я понял его намерение и был глубоко растроган.

— Спасибо.

Я бережно взял ракушку, которая еще хранила тепло его тела. В этот момент я услышал, как откуда-то доносится шум прибоя. Меня охватило дежавю: звук волн, молочный блеск ракушки, взгляд мальчика… Это либо воспоминание из прошлого, либо предчувствие будущего. Или и то и другое одновременно: «будущее, которое кажется таким знакомым».