Аромат апельсинов - Кэти Джордж Страница 49

Темные переулки вдруг выводят нас на большое открытое пространство, перегороженное загонами для скота. О том, что мы вышли к скотному рынку, говорит не только густой запах, – я понимаю, что мы в Смитфилде. Это место я знаю. В конце концов, я провела здесь значительную часть детства.

Билл замедляет шаг. Наверное, понимает, что мы с Оливером больше не можем успевать за ним.

— Возьми Нэнси за руку, – говорит он, обернувшись к Оливеру. – Ты меня слышал? – рявкает он, увидев, что тот робко озирается.

Мы остановились в темном углу, подальше от прохожих, и мальчик, видно, понимает, что сопротивление бесполезно, и протягивает мне руку.

— Теперь дай мне другую, – говорит Билл, хватая свободную ладонь Оливера. – Эй! Бычок!

Пес смотрит на хозяина.

— Слушай, парень! – говорит Билл, свободной рукой держа Оливера за горло, но обращаясь к Бычку. – Если он хоть пикнет, хватай его! Понял?

Бычок склоняет голову набок. Вывалив длинный розовый язык, он смотрит на мальчика исподлобья, словно встреча с горлом Оливера неминуема, и пускает слюнки от нетерпения.

— Он верен, как истинный христианин, – заявляет Билл, имея в виду пса, которому нет никакого дела до религии. – Глаз мне вон, если это не так!

Он смотрит на пса с суровым одобрением. Восхищение друг другом – вот что их связывает. Каждый из них видит в другом какую-то черту, которой недостает ему самому.

— Теперь, мальчик, ты понимаешь, что тебя ждет. Можешь звать на помощь сколько угодно. Бычок быстро положит этому конец. Он знает свое дело…

Билл смотрит на пса, тот виляет хвостом – понимает, когда его хвалят. И мы идем дальше.

Вечер темный и туманный, начинается дождь. Огни лавок мерцают и колышутся в густом воздухе, окутывающем улицы и дома пеленой сумрака. Я рада оказаться в знакомом месте, но убогость и вонь меня удручают, а еще больше это удручает мальчика. Я нежно сжимаю его ладонь, напоминая, что хоть он и пленник, но не одинок. И, конечно же, я сожалею о своем поступке. Нужно было оставить Оливера в покое, когда я его заметила. Но приказ есть приказ. И если бы выяснилось, что я смолчала, намеренно не обратив внимания на мальчика, мне пришлось бы жестоко поплатиться. А пока я не знаю их планов на ребенка, приходится следовать указаниям.

Мы быстрым шагом идем дальше, и тут начинает звонить церковный колокол. С первым гулким ударом мы с Биллом оборачиваемся на звук.

— Восемь часов, Билл, – говорю я, остановившись, когда колокол умолкает.

А останавливаюсь я, подумав, что это даст мальчику возможность перевести дух.

— Какой смысл говорить мне об этом, Нэнс? Я ведь не глухой.

— Я тут подумала… Слышат ли они?

— Конечно, слышат, – отвечает Билл. – Меня упекли в конце лета, и мне была слышна каждая свистулька на рынке. Когда меня запирали на ночь после всего этого шума и гама снаружи, в старой тюрьме становилось так тихо, что мне хотелось вышибить себе мозги о железные пластины на двери.

Билл обычно неразговорчив. Услышать от него такое – настоящее событие. Он вообще не часто рассказывает, как сидел в Ньюгейтской тюрьме.

— Бедолаги, – говорю я.

Я по-прежнему стою, обернувшись в сторону квартала, откуда доносился звон колокола, но думаю о Билле, а не о сидельцах. В Ньюгейт он угодил еще до нашей встречи. Я его тогда не знала. И это к лучшему, потому что понятия не имею, как бы я перенесла его заключение. Я бы, наверное, спятила, отсчитывая часы и дни, изнывая от неопределенности, не зная, что ждет меня дальше.