Мертвое зерно - Игорь Томин Страница 35

— Сейчас как держится? После смерти мужа.

— Держится. У неё внутри, сынок, как в сундуке: сложено всё – аккуратно, по ниточке. И людям подаст – по кусочку, не жалко, главное, чтоб вовремя вернули.

— Справедливо, – кивнул Максим. – Вижу, жалеете вы её. Непросто тут, в деревне, с чувствами?

— Доля наша, – Кирилловна вздохнула, – одно и то же по кругу. Утром – воду, огонёк, деток собрать. Потом на работу в поле, в контору или в школу – не важно. Вернулась – печь, чугунок, рубашка, иголка. И ещё сердце – чтоб всех пожалеть, всех обогреть. Мужик, он как? Может белую пить, может молчать неделями, а может трудиться – всяко бывает. А баба держит угол. Держит – и молчит. Никто нас не хвалит за то, что пока не завалились где-то в бурьяне. Мы сами себя в душе пожалеем: ну ладно, живы.

— Мужик – существо сезонное, – сухо бросил Максим. – То дождь, то засуха.

— Ага. То так, то этак. А баба, как печь: что бы ни случилось – тепло держит. Не для гордости говорю, для правды.

— Любовь тогда что?

— Любовь – это не «ах» и не «ох». Это когда в хате просторно, как он вошёл, сапоги поставил и не топнул. Когда слово его не камень, а полотенце тёплое: подать, укрыть. Когда молчит, а тебе рядом хорошо, и ты тоже молчишь, не мучишь. А если нет такого – так и одна женщина не пропадёт. Мы терпеливые, да и хитрые понемногу. Бог нам слёзы дал не для жалости, а ненужный песок из глаз выполаскивать.

— Сильно сказано, – кивнул Максим. – А счастье? Измеряется чем – пудами, граммами?

— Маленькими кусочками измеряется. Ребёнок из школы пришёл, цел, нос морковкой: мам, смотри, пятёрка. Муж, если есть, не синяк с базара принёс, а буханку. Соседка не наговаривала, а помогла ведро донесть. Весной птица прокуковала – и ты поняла: дожили. И ещё – чтоб по имени называли, не «эй, бабка». Имя женщину держит, как узелок.

— Имя держит, – повторил Максим. – Возьму на заметку.

— Возьми, оно не тяжёлое. А Надька… Она своё носит аккуратно, как книгу без обложки. Не всем даёт заглянуть – и правильно. Женщине надо всегда трохи оставлять для себя. Иначе растащат по страничке. Когда идёт, то сразу видно: не пустая. Внутри у неё слова живут, истории. Это и держит её. А там уж как выпадет – либо добрый человек рядом встанет, либо снова самой. Но справится. Спина у неё прямая, язык мягкий, голова светлая. С такой не пропадёшь, хоть кругом осень, хоть весна.

— Вы так красиво говорите, будто из книги, – усмехнулся Максим.

— А у меня сердце живое, – отозвалась старушка. – Пока стучит – расскажу, что знаю. Ты слушай, покуда старые есть. Мы ещё умеем из ничего и кашу сварить, и душу унять.

— Слушаю, Кирилловна. – Максим встряхнул пепел, придавил окурок к подошве и сделал короткий решительный жест ладонью, будто отрезал лишние мысли, сомнения и нерешительность. – Пора мне!

Он встал и быстро пошёл к тропинке, что вела мимо могил обратно к улице.

Дальше – библиотека. Там его уже ждали книги и красивая, немногословная женщина с живым сердцем.

Глава 22. Слово коммуниста

В конторе совхоза гудел вентилятор и щёлкали костяшки счётов. На стене приёмной директора совхоза висела карта полей с флажками. Секретарша в платке подняла глаза и оторвалась от пишущей машинки.

— К директору? Занят он.

— Государственное дело, – сказал Максим. – Телефон нужен. Срочно.