Тени южной ночи - Татьяна Устинова Страница 41

На конной прогулке в окрестностях Машука, куда все общество давеча отправилось, он дал франтихе себя догнать и даже сорвать фуражку, которую она тут же пресмешно нахлобучила и добилась желаемого — хохота и поздравлений.

Мишель знал, что Мари непременно донесут, и ждал от нее упреков и вопросов, а когда таковых не последовало — разозлился.

Для нынешнего вечера он тоже припас одну штуку, и, кажется, напрасно — Васильчиковы не явились.

— Мишель, присоединяйтесь к нам! — позвала его из шатра одна из сестер Верзилиных. — Что вы там скрытничаете в темноте? Лучше явите нам образчики вашего поэтического таланта!..

— Ежели вам нужно таланта, — слегка пригнув голову при входе, хоть совсем и не был высок, проговорил Мишель любезно, — обратитесь к наследию господина Пушкина. Вот где настоящий-то гений!

— Полно вам, Михаил Юрьевич, — упрекнул кто-то из офицеров. — Вам ли не знать себе цену!

— Не знаю и знать не желаю, — объявил Мишель.

— Из Петербурга пишут, ваша «Казначейша» наделала немало шуму. Нумер «Современника» из рук в руки передают!

— Да, я совершенно расплевался с господином Краевским, который, изволите ли видеть, напечатал «Казначейшу» без всякого моего на то согласия!

— И ведь доброе дело сделал для читающей публики, — тихонько заметила младшая Верзилина, кажется Надежда. — Теперь и Петербург имеет счастье наслаждаться вашими творениями.

— Мой самый большой недостаток — тщеславие и самолюбие, как вы угадали, мадемуазель. Похвалив мои вирши, вы еще на вершок вырастили льва, который таится у меня в душе и жаждет признания и славы!

— Мы и не подозревали у вас гривы, господин Лермат, — добродушно пошутил толстый полковник, и Мишель вдруг вспыхнул, скорее по привычке, чем от обиды.

— Изволите ли видеть, — начал он и выступил вперед, где свечи горели особенно ярко и было совсем светло, — такие шутки…

— Мишель!

Лермат оглянулся, глаза сверкнули, и всем присутствующим показалось, что они и впрямь в опасности — лев разгневан.

— Мишель, по срочному делу. — В шатер вошел младший Васильчиков, брат Мари. — Прошу прощения, дамы и господа.

— Александр, — Мишелю не хотелось отступать, так и не доссорившись, — у нас важный разговор…

— Дело не терпит отлагательств, князь ожидает. Поедемте, Мишель.

Тут он вдруг понял, что на самом деле случилось нечто такое, о чем ему немедленно следует знать, и в голове все сложилось: Мари не приехала на вечер, но сейчас прислала брата, якобы от имени отца, старого князя Васильчикова.

Мишель быстро поклонился, пробормотал по-французски какие-то извинения и вышел следом за Александром.

— Каков мальчик уродился, — пробормотал толстый полковник, когда Лермат уж точно не мог его услышать. — Изволите видеть, чуть что, так и кидается, как есть лев! И байронизму уж больно много, такое презрение к жизни в столь небольшие лета…

Пока шли к коновязи, Мишель молчал, а садясь на лошадь, все же спросил шутливо:

— Зачем я понадобился нашей La rose du Caucase в столь поздний час?

— Папа тебя вызвал, а вовсе не Мари, — сухо ответил Александр. — Нам нужно поспешить.

— Как?!

Васильчиков-младший ничего не отвечал, и они — один за другим — понеслись вдоль глухих заборов, вслед хрипло и свирепо залаяли разбуженные собаки.

В княжеском доме, как показалось Мишелю, никто не спал, и камердинер тотчас же провел его в кабинет старика.