Тени южной ночи - Татьяна Устинова Страница 64

Раневский посмотрел на нее.

Она ссутулила плечи, сунула руки между колен, даже очки теперь выглядели несчастными.

— Вы почему роман не пишете? — бухнул Раневский ни с того ни с сего. — Вам писать надо, а вы… ерундой страдаете!..

— Кто вам сказал, что не пишу?!

— Да вы сами и сказали! — соврал майор.

Она не обратила внимания.

— Я как раз пишу! — Она вдруг заторопилась. — Еще как пишу! Впервые за… короче, я давно не писала, а тут вдруг! Слушайте, Дима! Давайте я вас в домик Лермонтова отведу! Тут совсем рядом! Совершенно чудесный музей, и там работает Даниил, я в него влюблена.

…Здрасти-приехали! Она влюблена в Даниила из музея! И хочет познакомить с ним майора!..

— Он дал мне ключ, и я могу выходить на террасу! Туда туристов не очень пускают, опасаются за полы, а я могу приходить! Дверь гостиной как раз выходит на эту террасу, там устраивали вечера, и у него все были, у Лермонтова, и Столыпин, по прозвищу Монго, и Мартынов, которого они звали Мартышка, а потом он Лермонтова убил…

— Да идите вы куда хотите, — перебил майор. — Хоть к Лермонтову, хоть к Даниилу! Я-то в них не влюблен ни в кого!..

Маня с разгону пыталась еще что-то такое рассказать, сбилась и спросила в изумлении:

— Вы что, ревнуете, товарищ майор?..

…Конечно, ревную, а как же!

Если она примется влюбляться в сотрудников музеев, что будет с ним, Раневским? Он станет ей… окончательно и бесповоротно неинтересен. Она и так считает его сапогом и вареником с капустой — вон как удивилась, что он книжки читает! Он полтора года все прикидывал, позвонить ей или не звонить, вспоминал про великого писателя, который вроде ей муж, и понимал, что звонить нельзя, потом врал себе, что позвонит просто как старый друг, все же они тогда такое дело на двоих раскрутили. А что? Именно так и было, раскрутили вдвоем!.. Потом искал ее по интернету, пока не понял, что писательница Покровская там есть, а Мани Поливановой нет — ее страницу кто-то вел, фотографии появлялись регулярно, как и объявления о встречах с читателями, и это было совсем невыносимо, прям бок начинал болеть и глаз дергаться, до того скверно!.. Вот она с читателями, вот она с собакой, вот она на какой-то «красной дорожке», и никакая это не Маня, а известная всему миру писательница Покровская, и улыбка писательская, и волосы уложены замысловато, хотя Раневский отлично знал, что прическа у нее всегда в беспорядке!

И чего бы только ни дал, чтобы увидеть и услышать ее такой, какую он знал и…

…И что?

Знал и — что?..

Дальше запретная зона, дальше нельзя. Стоп.

Он и от командировки в Пятигорск так рьяно отпихивался, потому что знал, что ему… нельзя! Нельзя, и все тут.

Если он только себе позволит, будет беда.

— Мне нужно в управление, — сказал он быстро, и Маня вдруг увидела, как он краснеет, тяжело, бурно, чуть не до слез. — Если вы можете подождать часок, пойдем в этот ваш домик.

— Конечно, могу, — согласилась Маня, рассматривая его во все глаза, — если хотите, даже полтора часа могу или…

— Маня.

— А?

— Замолчите.

Он поднялся, сунул блокнот в задний карман и вышел.

— Кто, кто? — вся вытягиваясь к горничной, взволнованно спрашивала Мари. — Не тяни ты, говори скорей, что за манера интересничать!..

— Да погодите вы, барышня, — зашептала в ответ Дуняша, — вот домой доберемся. Тута и разговору быть никакого не может, кучер-то ихний, не наш.