Лотос и роза - Марья Зеленая Страница 144

Прошение во дворец.

Предлагал свои услуги переводчика — если понадобится допросить иноземку, узнать больше о британских планах в Шанхае, о передвижениях войск. Написал о своей преданности Небесному Царству, о готовности служить до последнего вдоха.

Сложил бумагу, запечатал. На следующее утро отнес писарю при штабе, передал для отправки во дворец.

Ответа пока не было.

Шесть дней в Нанкине.

Шесть дней он воочию видел, как гниет Небесное Царство.

Порции таяли день ото дня. Вчера в миске была жидкая каша с горстью риса, сегодня — одна мутная вода.

Каждый день — наказания палками. За опоздание на построение — десять ударов. За недостаточно усердную молитву — пятнадцать. За кражу риса — пятьдесят. Вор не встал после избиения, остался лежать на помосте. К вечеру унесли — живой или мертвый, Лян не знал.

На третий или четвертый день — казнили дезертира. Всех согнали на площадь, когда солнце едва поднялось над крышами.

Вывели преступника — молодой, почти мальчишка, весь в синяках. Зачитали приговор, и на шею обрушился меч палача. Голова покатилась по помосту — оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло вперед, из шеи хлынул фонтан. Лужа крови растеклась между досок.

Его оставили лежать до вечера в назидание остальным. Кровь запеклась черной коркой, вокруг с жужжанием роились стаи мух.

Все проходили мимо — в столовую, на тренировку, в бараки. Отворачивались. Старались не смотреть. Но запах преследовал — металлический, тошнотворный, въедался в кожу, в одежду, в память.

Вот во что превратилось Небесное Царство.

Внизу послышались тяжелые шаги. Патруль.

Лян замер, прижался к коньку крыши, слился с темнотой. Трое солдат с алебардами прошли вдоль барака. Свет от факелов в руках плясал на стенах, отбрасывая уродливые тени. Остановились, оглядели двор. Двинулись дальше.

Лян выдохнул, расслабил плечи.

И тут снизу донесся голосок:

— Юньфэй!

Сердце ударило резко — будто под ребра вогнали кулак. Лян бесшумно подполз к краю крыши, выглянул вниз.

Там, прижавшись к стене барака, стояла девичья фигурка. Серое платье, волосы спрятаны под платок. Лицо поднято вверх.

Сян.

— Что ты здесь… — начал Лян шепотом, но она перебила:

— Спускайся! Быстрее!

Лян оглянулся — двор пуст, факелы патруля исчезли.

Развернулся, спустил ноги с края крыши, разжал пальцы. Мягко спрыгнул на землю, согнув колени, чтобы погасить удар.

Выпрямился. Сян стояла в шаге от него. Глаза блестели в полумраке, полные отчаянного безрассудства.

— Пошли, — схватила его за рукав, потянула. — Сюда, быстрее!

Отступила в проход между бараком и стеной — закуток, заросший бурьяном. Лян последовал за ней.

Сюда не дотягивался свет фонарей — только слабое сияние сумеречного неба. Пахло гнилой соломой и мочой — здесь, видимо, справляли нужду, когда не хотели идти к отхожему месту.

Сян отпустила его рукав, прижалась спиной к стене барака. Тяжело дышала, глядя на него снизу-вверх.

Лян шагнул ближе, схватил ее за плечи — не грубо, но крепко, встряхнул, чтобы до нее дошло:

— Что ты здесь делаешь?! Если поймают…

Она смотрела, не отводя глаз. Отчаянно. Упрямо.

— Хотела тебя увидеть.

— Если поймают — накажут палками! Недавно солдата до смерти забили! За одну записку жене! Сто ударов бамбуковой палкой! Спина превратилась в кровавое месиво! Он не дожил до третьего рассвета!