По обе стороны времени - Станислав Федотов Страница 163

— А где она и как её можно вернуть? – спросил Цурканов.

— В нашем доме она, под застрехой, – сказал невидимка. – А вот как вернуть – не знаю.

Цурканов от неожиданности икнул и огляделся.

— Это – кто?!

— Яков Иванович Балагул, – сказала Даша. – Он, его жена и сын спасли казачьи семьи и вас ровно сто лет назад. А ещё – Чумакова, Воскобойниковых…

— Ну надо же! Спасибо, Яков Иванович! – наклонил Цурканов голову в сторону голоса невидимки. – От имени всех спасённых.

— Живите ещё сотню лет! – отозвался Балагул. – Не давайте спуску нечисти!

— Постараемся.

— Кстати, Иннокентий Балагул был в вашем партизанском отряде, – добавила Варя.

— А-а, Кеша и Барбара, неразлучная пара, – улыбнулся полковник. – Замечательные ребята!

— Они пришли с нами, – сказал Рамон. – Вон на улице встречаются с друзьями.

Цурканов привстал и выглянул в окно, помахал кому-то рукой.

— Обязательно с ними повидаюсь! Однако вернёмся к вашему вопросу. Как мы с вами поступим? Давайте так. Вы у нас отобедаете, а потом на дрожках вас отвезут к Чумакову. Машины у меня, извините, нет. Впрочем, пожалуй, и я с вами съезжу, вместо кучера. Добро?

Возражений, разумеется, не последовало.

Домик лесничего был скромен. Внутри – одна большая комната с русской печью, отделяющей спальное место от кухни. В кухне столик с тремя табуретками, шкафчик для посуды. У входных дверей – рукомойник с тазиком на табуретке. На стене вместо вешалки оленьи рога – единственная примета профессии хозяина.

Приезжие – восемь человек вместе с «кучером» Цуркановым – заполнили помещение почти до отказа. Всех усадить хозяин не мог, поэтому принёс с улицы неструганую доску, которую положили на табуретки и поместили на неё девушек. Они возражали, считая, что сидеть следует старшим – хозяину и Цурканову, но их не послушали. Тогда на третью табуретку посадили Николая Александровича, убрали тазик от рукомойника и освободившееся место занял Чумаков. Остальные, как говорится, подпирали стены.

Феликс Петрович, статный, белый как лунь, с роскошной шевелюрой, мог показаться горделивым и даже высокомерным, однако был крайне смущён нашествием молодёжи и сидел как на иголках. Когда же ему рассказали о причинах появления гостей с той стороны, неожиданно посуровел, черты сухого, морщинистого лица заострились, и он произнёс чётко и непререкаемо:

— Птица ко мне прилетала, но я не мог её принять. Я порвал с прошлым.

— Вы не можете порвать с прошлым, – тихо сказала Варя. Она встала и начала читать:

У меня сегодня праздник! Ароматными цветами

И берёзовой листвою я свой домик уберу.

Обовью цветной гирляндой твой портрет в ольховой раме

И усыплю пол цветами – ты войдёшь, как по ковру.

Все замерли, поражённые прозрачной чистотой слова и чувства.

Широко раскрытые глаза Чумакова влажно блеснули. А Варя продолжала:

Растворю я настежь окна, чтоб дыханье незабудок

И задумчивого мака, что растёт перед окном,

Опьянило ароматом, усыпило твой рассудок,

Чтоб его заворожило вдохновенным ярким сном.

Варя сделала паузу, и Чумаков неожиданно продолжил:

Будет ночь своей загадкой к нам глядеть – немой свидетель

Бурных вздохов и желаний распалившейся груди.

Будем ткать мы наши речи из узорных, ярких петель,

Из стыдливых вожделений… приходи же, приходи![15]

Он замолк, опустив голову, и продолжилось общее молчание. Варя села на своё место, не сводя глаз с Феликса Петровича. По морщинкам на его щеках пробежали две крупные капли. И совсем уж неожиданно начал читать полковник: