Другой Путь - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 38

— Это не глупость, – собирается от легкой обиды Настя, – ко мне вчера Настя приходила, Лопухина. Сказала, чтоб я к тебе не привязывалась, а то потом буду горько рыдать.

Так вот оно что! Старая подружка вернулась с новой силой, отойдя после того кошмарного бала с розой.

— Она просто тебе завидует, – шепчу ласково.

— Нет. В мае мать ее была у нас, и она говорила, что плохо ей при нынешнем царстве, но, мол, Ботта поехал в Берлин, и скоро пруссаки спасут Иоанна с матерью, а тогда все Петрово семя выжгут, – выдает Настя запальчиво. – И верные корабли уже готовятся из Риги забрать прежнего императора.

А вот это уже серьезно. Похоже, что муж Лопухиной, подвизавшись в моей Антарктической экспедиции, взятие Динамюнде готовит. Разумовский шепнул на днях, что туда перевели Брауншвейгское семейство и трехлетнего императора.

И тут меня как током прожгло. Матушка знает! Проверяет меня, приставив ту же Настю. Нет, не в том – помогу ли я вернуть трон Иоанну Антоновичу. Для меня его воцарение смерти подобно. А в том, не затею ли я свою игру. Или не станет ли кто играть мной, мне не то сообщаючи.

Приподнимаю лицо Насти.

— Так, солнышко, – приободряю ее, поглаживая ладонью отливающую золотом кофейную шевелюру, – успокойся, все мне расскажи и ничего не бойся.

Смахиваю катящуюся по красной Настиной щеке слезу. Целую в набухшие соленые губы.

— Тихо-тихо.

— Я боюсь, – шепчет она мне и судорожно всхлипывает.

— Не бойся, – шепчу в ответ, – сейчас поедем к Матушке-императрице и расскажем ей все в подробностях.

Вижу в глазах Насти испуг и беспомощность малолетнего ребенка. Всхлип, и она снова прижимается ко мне.

Уже утро, и никто меня пока не арестовал. Значит, есть еще время. Даже чай, думаю, успеем попить. И письмо матери и отчиму Насти отправить. Мол, ждем их у Елисаветы Петровны срочно. Без подробностей. Цильха пошлю. Он парень расторопный.

Что ж, началось в колхозе утро.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 14 июля 1743 года

— Яков Петрович, – с легким укором произнесла императрица, – ругается на вас Сенат.

— За что же, ваше императорское величество? – изобразив удивление, ответил обер-прокурор Священного Синода Яков Петрович Шаховской.

— Говорят, в волости царевича грузинского полное разорение учинили, – сказав это, Елисавета Петровна под одним из посаженных отцом дубов остановилась.

— Ну что вы, Матушка, у него там язычники изволят шалить, – начал оправдываться князь, – они епископа Димитрия чуть не побили.

— И за что? – уточнила императрица. – Сказывай, с чего там мордва бузит.

— В апреле еще поехал епископ Нижегородский Димитрий по епархии, – начал рассказ Шаховской, – в Терюшевской волости увидел кладбища языческие и пожег, а тамошние крестьяне его обоз с дубьем обступили.

— Знаю о том, и что добрые христиане Димитрия в обиду не дали, но почто теперь-то мордва от пашен своих в леса с семьями бежит?

— Так крестится не хотят, ваше императорское величество, и в рекруты, – пояснил обер-прокурор, – да и не мордва там живет вовсе.

— А кто? Татары? Или князь Дадиани горцев завез? – удивилась императрица.

— Да русские они! Говорят ярославским говором, – грустно сказал Шаховской, – бежали в те края еще от Ивана Калиты. Пока прошлые царствования сносить капища и мечети да крестить повально не начали, сидели спокойно. А теперь супротив власти пошли.