Другой Путь - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 87

— О, нет, Петер, – с долей извинения и досады на себя в голосе говорит Лина, – я хотела только высказать восхищение.

Ладно, пропустим. Потом подумаем об этом.

— Так что по дозам? – спрашиваю «спокойно».

— Я могу рассчитать по массе, – отвечает Лина, – вы ее давно взвешивали?

Да кто ж его знает!

— Михайло Васильевич?

— Двадцать четыре фунта в ней, государь, – отзывается по-немецки Ломоносов, – как раз в тот день, когда принцесса Каролина в гостях была, и мерили.

Киваю. За это время малышка не могла ни сильно похудеть, ни сильно поправиться. Крестница стонет. Плохо все. Пора завершать консилиум и переходить к делу. Скоро она и стонать перестанет, пока мы тут телимся.

— Катя, приготовь хинин и аптечные весы в провизорской, ты знаешь, что еще разложить. Бегом!

Моя камер-девица мгновенно исчезает.

Лина смотрит вслед Катерине. Жаль, я при этом освещении и положении ее глаз не вижу.

Она поворачивается, и в глазах у нее отнюдь не ревность.

Ужас.

— Животные умирали при одном гране хинина на фунт веса, – шепчет Лина – лечебная доза при судорогах – один гран на четыре фунта массы. Она умрет, если мы ошибемся.

Если бы я не знал, как рискую, я бы Каролину не вызвал. У меня нет ее знаний и опыта.

— Лина, у нас нет выхода.

Кивок.

— Да, согласна. Крайне запущенный случай.

Так. Судорог вроде у Кати нет. Да и ребенок она. Но качество тамошнего и моего хинина может заметно отличаться. В общем, один гран на пять фунтов Кати хватит, даже на шесть. Лучше к вечеру, если температура снова повысится, еще раз дать хинин. Выкладываю эти соображения коллеге.

— Я могу приготовить, – говорит Лина. – Делать?

Киваю. Но передумываю. Это моя ответственность.

— Будешь ассистировать. Это моя крестница. Я не прощу себе, если ошибемся. Следи за моими действиями.

Кивок.

Мы идем по едва освещенному моим канделябром коридору в соседнюю с моим кабинетом комнату. Интим прямо – романтичнее некуда…

Господи, о чем я думаю…

У Лины в голове все работает быстрее и профессиональнее.

— Где помыть руки?

Кричу:

— Анюта!!!

Почти сразу:

— Да, барин!

— Таз, кипяченую воду, мыло и чистое полотенце! Бегом!!!

Анюта без слов испаряется. Зря я на нее грешил. Все у нее нормально и с головой, и с реакцией на стресс.

Входим.

— Катерина, – говорю непонимающей, куда ей деться, Кате, – принеси меда липового и иди присмотри за девочкой.

Катя зажгла от своей свечи лампы и тут же удалилась.

— Барин.

Это уже Анюта.

— Слей нам на руки.

И уже по-немецки:

— Коллега.

Лина не тратит ни мгновения и уже протягивает руки к тазу. Я тоже. Анюта сливает нам. Мыло. Благо есть свежая партия с моей мыловарни.

Чистые полотенца.

Чистые.

Два. Каждому свое.

Анюта уже усвоила мои бзики насчет чистоты и прочей гигиены. Очень кстати сейчас. И думает она быстро. Молодец.

Приступаем.

Нам теперь нужно в четыре глаза смотреть, чтобы лекарства больше не отмерить. Primum non nocere (не навреди) – первая врачебная заповедь. Знать бы еще, плутая в здешних околонаучных потемках, как это сделать.

— Спасаем и исцеляем, коллега.

Лина кивнула.

— Спасаем и исцеляем, доктор.

Глава 6. Честь императорского рода

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 1 декабря 1743 года

— Ну, что скажете, господа?

Ломоносов пожал плечами.

— Государь, что тут скажешь. Газ, нареченный вами водородом, нами испытан. Это несомненно измысленный Платоном эфир. Катерине отдельное спасибо. Но горюч сей газ. Взорваться норовит. Никак нельзя его совмещать с горением. Шар взорвется сей миг.