Аромат апельсинов - Кэти Джордж Страница 75

Она берет со столика, удобно стоящего рядом с ней, грифельную дощечку и кусок мела и протягивает их мне.

— Давайте беседовать таким образом, Титания, – говорит она. – Я буду задавать вопросы, а вы будете писать ответ.

Она пытается улыбнуться мне, и ее блеклые губы раздвигаются, словно их подтянули нитками, но глаза остаются холодными.

Я принимаю у нее дощечку и мел. А что еще мне остается делать?

— Сколько вам лет, дитя мое?

На этот вопрос я могу ответить. Я пишу на доске «18» – лишний год очень важен – и показываю ей.

— Хорошо, – произносит она и добавляет, бормоча себе под нос: – Примерно так я и думала.

На этом мы останавливаемся, потому что Фоксли приносит на серебряном подносе напитки и закуски. Они точно такие же, как и в прошлый раз: изящные бокалы с хересом и нежное печенье, и я откладываю доску и мел, чтобы принять угощение.

Тетушка Мод поднимает бокал, как и прежде, но на этот раз мы не произносим тостов. Сделав глоток, мы ставим бокалы на стол. Чтобы не ошибиться, я стараюсь повторять действия за ней. Откусив подобающий даме небольшой кусочек печенья, она кладет остаток на тарелку, и я поступаю точно так же.

Она указывает на доску и мел, и я снова беру их в руки.

— Где вы родились, дитя? – интересуется она.

И снова, кажется, я могу это написать. Но когда дело доходит до того, чтобы начертить буквы, кажется, что из моей памяти совершенно улетучилось то, как они должны выглядеть и как я должна их написать. Получается не сразу. Я знаю, что там есть буква «Л», буква «О» и буква «Н», но не уверена, в каком порядке они стоят друг за другом. Я начинаю что-то писать, но стираю ладонью и начинаю снова, чувствуя, как кончик языка стучится в стиснутые зубы.

Я чувствую, как тетушка смотрит на меня и ждет ответа. Но, к ее чести, нетерпения не выказывает.

Наконец я показываю ей слово. Это не совсем то, что я хотела написать, но лучше у меня пока не получается.

— В самом деле? – подозрительно смотрит она. – Ну и ужасный же у вас почерк, дитя мое. Хуже не бывает.

Я смиренно киваю.

— Попробуем еще раз, – говорит она. – У вашего отца был титул?

«Нет», – пишу я.

Тетушка хмыкает. Не знаю, что именно вызывает ее недовольство – мой почерк или мой ответ.

— И вы любите мистера Руфуса? – спрашивает она дальше, но тихо, словно понимая, что совершенно не ее дело, люблю ли я ее племянника.

«Да», – пишу я, но про себя думаю, что не уверена в этом.

— Отлично, – тетушка делает еще глоток шерри, и я повторяю за ней.

— У вас есть наследство?

На этот раз я киваю. Разумеется, лгу, стиснув зубы.

— И что вы привнесете в этот брак? – она вопросительно выгибает бровь.

Что я привнесу в этот брак? Не понимаю, что она имеет в виду. Не может же она иметь в виду меня! То есть очевидно, что я привношу саму себя. Разве нет?

Я не знаю, что писать на дощечке, и от страха просто разглядываю ее поверхность.

— Ну же, дитя мое, – начинает волноваться тетушка, судя по дрожащей обвислой коже под подбородком. – Титания, вы же что-то привнесете? У вас есть собственность, имущество?

А! Вот что она имеет в виду.

У меня есть два варианта. Вернее, три. Можно покачать головой, кивнуть или не делать ничего. Что только разозлит ее, и все станет еще хуже.

Я киваю. Но осторожно.

— Кажется, вы в этом не уверены, – говорит он. – Почему? Напишите. Скажите мне, – требует она, указывая на доску.